— Убери ноги, — сказала санитарка и ткнула меня шваброй в голень.

Деревянная ручка больно стукнула по кости. У меня брызнули слезы из глаз. А санитарка даже не извинилась. Вообще не обратила никакого внимания, что стукнула ребенка – просто так, потому что ей захотелось. Она невозмутимо подошла к ведру, прополоскала тряпку и продолжила мыть пол, будто ничего не случилось.

Подобрав ноги, я лежала на своей узкой кровати и упрямо смотрела, как она работает.

Женщина двигалась медленно, тяжело, как будто каждый шаг давался ей с трудом. Через каждые пять минут она выпрямлялась, держалась за поясницу и вздыхала.

— Трудно, да? — спросила я зачем-то.

— Трудновато, — кивнула она, не оборачиваясь. — А ты что думала, легко тут по полы мыть, да за всеми убирать?

— А зачем вы тогда здесь работаете?

— А где еще? — она усмехнулась. — Работать надо... ну а как? Вот ты вырастешь и тоже работать будешь, все работают, тунеядцев у нас не любят…

— А я в балете буду работать, — сказала я и опять не поняла, зачем.

— В балете? — она повернулась ко мне, глядя с усмешкой. — Ну-ну, мечтать не вредно. А даже если и попадешь, там тоже несладко. У нас вон одна балерина лежала — упала на репетиции, ногу сломала. Так два месяца не вставала, а когда встала – все, негодна к работе больше, поревела да пошла стенографисткой устраиваться.

Я закрыла глаза и представила себе ту бедную балерину - неизвестную женщину, которая тоже лежала здесь, в серой пижаме, на жесткой кровати. Как же ей должно быть было горько осознавать, что она никогда больше не выйдет на сцену…

— Тамарочка, — позвала ее тихо старушка. — А когда доктор?

— Придет, — бросила та, не оборачиваясь. — Ждите, температуру вот пока померяйте.

Я скосила взгляд на лежавший на тумбочке ртутный термометр и недолго думая, сунула его под мышку.

— Стряхни, дуреха! — гаркнула санитарка.

Но напоровшись на мое непонимающее лицо, подошла, рывком вытащила градусник, стряхнула его двумя резкими движениями руки и сунула мне в руку.

— Вот так!

Затем она ушла, шаркая тапками по полу и громыхая ведром со шваброй. Я же осталась лежать на своей панцирной койке с градусником под мышкой и слезами на глазах, глядя в высокий потолок. Подо мной неприятно шуршала клеенка, пахло больницей и стиральным порошком.

Под койкой Клавдии Петровны я заметила судно – металлическое, оцинкованное, с длинной ручкой, похожее на ночной горшок. Оно было пустым, но от него шел запах хлорки и чего-то еще - тяжелого, больничного, неизбежного. Заглянув под свою кровать, я облегчением убедилась, что там такого нет: значит, суда предназначались только неходячим больным.