Все было слишком чужим: слишком белый свет, слишком резкие запахи, слишком гулкая тишина. Я сидела и смотрела в потолок. Он был высоким, метров пять, не меньше — сталинская архитектура, с лепниной по углам, которая давно облупилась и почернела от времени.
— Дарья, ты как? — спросил отец.
Он стоял у двери, держал в руках мое пальто и шапку. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени.
— Папа, — прошептала я. — Ты что, меня тут оставишь одну?
— Ты не одна, в больнице же, — ответил он. — Под присмотром, а мне на работу надо, итак опоздал сильно.
— Не оставляй меня, — неожиданно для самой себя попросила я. — А вдруг я умру?
— Глупости, — ответил он, но я видела, что он испуган. Его руки чуть дрожали, когда он гладил меня по плечу – голову он задевать боялся.
— А надолго меня тут оставят?
— Не знаю, — он пожал плечами. — Думаю, на несколько дней. Да ты не переживай, мы тебя навещать будем.
Несколько дней в этой больнице. В казенной пижаме, среди чужих, неприветливых людей. Не то что бы родной отец был слишком приветлив, но он хотя бы искренне за меня переживал.
— Переодевайтесь, — сказала вошедшая медсестра, протягивая сверток почему-то не мне, а отцу.
Он смущенно сунул сверток мне. Я развернула, и чуть не заплакала. Пижама была серой, мешковатой, с длинными рукавами и завязками на поясе. Ткань грубая, колючая, пахнущая больницей и стиральным порошком.
— Это что, мне? — спросила я.
— Ну не мне же, — медсестра вздохнула, закатив глаза. — Надевай давай, не задерживай, очередь там… Что за дети пошли!
Она снова вышла, а отец отвернулся к стене. Я разделась донага - стыдно было, но я понимала, что здесь не до стеснения. Натянула пижаму, которая оказалась велика на два размера: рукава свисали как у Пьеро, штанины путались под ногами.
Медсестра опять появилась – на этот раз с большим белым подносом. На нем лежали иглы, нитки, бинты, пузырек с йодом и ножницы.
— Ляг на живот, — сказала она.
Я легла. Лицо уткнулось в жесткую подушку, пахнущую хлоркой. Отцу подоспевшая доктор приказала выйти за дверь
— Потерпи, — проговаривала медсестра. — Надо промыть и зашить.
Она полила рану йодом. Жжение было таким адским, что я закричала, вцепившись в простыню.
— Не двигайся, — прикрикнула медсестра. — А то хуже будет.
Доктор молча зашивала. Я чувствовала каждое движение иглы - острую боль, которая пронзала голову и отдавалась в спине. Слезы текли по щекам, но я больше я старалась не кричать. Судя по всему, в мире, где я очутилась, это было бесполезно.
— Готово, — произнесла доктор через десять минут. — Сейчас в палату и лежать тихо. Завтра перевязка.