И вот снова я – двенадцатилетний ребенок с больной грудью, слабыми сердцем и легкими, и памятью, которая рассыпается на куски.
В голове зашумело, я снова провалилась в темноту.
Второе пробуждение было еще хуже. Придя в себя, сначала я подумала - это сон, мне все приснилось. Ну, знаете, бывает такое: просыпаешься, а вокруг все чужое, и ты думаешь — сейчас моргну, и все исчезнет.
Я моргнула раз пятнадцать, но ничего не исчезло. И я поняла, что все это – правда.
Меня уже переодели в сухое шерстяное платьице, колючее, с черной тесьмой на вороте. Ноги были босыми, и холод высасывал тепло из пальцев. Я лежала на чем-то жестком, накрытая байковым одеялом, которое пахло нафталином и старостью. Часть ног торчала из-под одеяла, отсюда и холод.
— Спит, сердешная, — сказала баба Нюра кому-то в стороне. — Очухалась маленько, моргает вот. Только бледная больно.
— Мать приедет, повезем к доктору, — ответил мужской голос, глухой и усталый.
Я лежала с закрытыми глазами и слушала. Маленькое сердце часто колотилось, гулко отдавая в ребра. Я хотела сказать что-то, но вместо этого вдруг заплакала. Слезы текли по щекам сами - детские, безудержные, с всхлипами. Я не успела их остановить…
— Плачет, горемычная, — засуетилась баба Нюра. — Скорей бы уже Ольга приехала, к доктору прямо срочно девку везти надо!
— Сам сейчас повезу, коли мать не торопится, черт с ней, с работой, — буркнул мужик. — Натяни ей пальтуху.
— Щас, щас, — засуетилась бабка, поднимая меня и накидывая на плечи что-то теплое. — Вот, держи дочку, Михаил Иваныч, да вези скорей, пока поздно не стало… господь с вами…
Я смутно видела, снова вырубаясь на руках мужика, который понес меня к двери, как баба Нюра крестит нас вслед.
Под отцовскими валенками заскрипел снег, а боковым зрением я увидела виновницу всех своих бед - высокую, ледяная, блестевшую на зимнем солнце горку. Ребята бегали по двору, звенел детский смех…
— Дарья! Дарья, очнись! — голос отца пробивался сквозь вату, которой были забиты мои уши.
Я открыла глаза. Увидела его - бледного, встревоженного, с серо-зелеными глазами, такими же, как у меня.
— Папа, — прошептала я, и получилось это как-то само собой. — Голова болит.
— Все будет хорошо, — он подхватил меня на руки. — Я тебя в больницу везу.
Я попыталась возразить, что не хочу в больницу, что я просто упала, и все пройдет. Но слова не слушались. Только боль - тупая, пульсирующая - растекалась по затылку, а голова была тяжелой, как чугунная гиря.
Смутно запомнила больницу- та оказалась серым зданием из красного кирпича, с высокими окнами и облупившейся штукатуркой. Над входом висела вывеска: «Городская клиническая больница № 7 г. Москвы». Буквы расплывались.