— Боковых? — переспросила я, пытаясь понять, как устроены местные родовые линии и право наследования.
— Это означает, что она не принадлежала к главной линии, не являлась прямой наследницей и никогда не претендовала на место будущего главы, — объяснил управляющий, избавляя меня от догадок. — Но при этом она оставалась чистокровной Арденваль. И отличалась редким умом.
— Иногда даже слишком умной для собственного блага, — с некоторой горечью вставила Марва.
— А разве такое возможно, милорд? — с любопытством уточнила я.
— Поверь мне, да, — ответил Алерик, а наставница лишь молча кивнула в знак согласия.
— И чему же она училась? — спросила я.
— Её интересовало почти всё, — охотно пояснил управляющий. — Она серьёзно изучала историю, лекарское дело и сложную политическую теорию.
Я удивлённо моргнула, никак не ожидая услышать последнее в списке увлечений юной девушки:
— Политику? Зачем ей это?
— Она считала: чтобы перечить старшим, нужно досконально знать законы, по которым они живут, — едва заметно улыбнулся Алерик.
Марва сдавленно охнула и будто разом осела: одно это сходство лишило её сил.
— Боги, как же вы похожи...
Лиара становилась живее с каждой новой деталью — и от этого её отсутствие делалось только острее.
— А вы с ней были близкими подругами? — обратилась я к наставнице.
Марва долго разглядывала дно кружки. Потом подняла голову и неожиданно мягко произнесла:
— Нет, Сэрин. Мы не были подругами. Мы были семьёй.
В полумраке дома эти простые слова прозвучали тяжело и бесповоротно. Алерик опустил взгляд на сцепленные пальцы и лишь спустя минуту добавил, подтверждая её слова:
— После её окончательного разрыва с родом — добровольного или вынужденного, тут всё зависело от того, кого именно ты решишь спросить, — Марва фактически полностью заменила Лиаре мать.
Травница ничего не добавила. Она лишь задержала дыхание на долю секунды, и мне хватило этого молчания: старый долг памяти давно стал чем-то большим.
Я отвернулась к окну раньше, чем они успели заметить, как предательски защипало глаза. У Лиары, несмотря на все потрясения, была настоящая семья, пусть когда-то она и покинула род. А я, тридцатидевятилетняя Алина в теле юной Сэрин, остро поняла: мои прежние родители остались в мире, куда мне уже не вернуться.
Марва немедленно уловила мою внутреннюю судорогу. От её зоркости трудно было что-то утаить, но вместо ласки она включила свою привычную, спасительную строгость, которая отрезвляла лучше холодного душа.
— Так, Сэрин, ну-ка отставить, — резко осадила она меня, хотя и пододвинула ближе миску с пирогом. — Ей-богу, только сырости мне здесь не хватало. Слезами прошлое не перепишешь, а у нас впереди слишком долгий разговор, чтобы тратить силы на пустые жалости. Вдохни глубоко и возьми себя в руки.