Я повернулась на бок. В комнате было темно, но света из окна всё ещё хватало, чтобы различать знакомые очертания мебели. За две недели этот дом успел стать привычным, и именно это осознание снова болезненно кольнуло чувством вины.
Стоило закрыть глаза, как передо мной сразу возникло лицо мамы. Я увидела её улыбку, вспомнила мягкий голос и привычное движение, которым она всегда убирала волосы за ухо, когда начинала волноваться. От этой картины в груди болезненно сжалось.
Последние две недели я старалась не думать о семье слишком долго. Получалось плохо, но этого хватало, чтобы не сорваться окончательно. Теперь защита рассыпалась. Я вспоминала родителей, брата, маленькую кухню с любимой кружкой, запах утреннего кофе, коллег после ночной смены и привычную усталость, на которую ещё недавно жаловалась почти всерьёз. Обычные вещи вдруг стали невыносимо дорогими именно потому, что раньше казались вечными.
Глаза защипало, и я отвернулась к стене, надеясь, что этого окажется достаточно.
Нет. Не сейчас.
Обычно этого внутреннего приказа хватало, чтобы взять себя в руки, но сегодня он не сработал. Вместе с воспоминаниями пришло понимание, от которого уже невозможно было отвернуться. Моя прежняя жизнь действительно закончилась. Не оборвалась на время, не превратилась в странный сон — закончилась. А здесь, в этом мире, вопреки всему начиналась другая.
Я долго лежала неподвижно, прислушиваясь к ровному дыханию и постепенно успокаиваясь. Потом взгляд сам собой остановился на старом кулоне, задержался на письмах Сэрин, и мысли неожиданно свернули совсем в другую сторону.
Что произошло с ней?
Не с её телом. С самой Сэрин.
Этот вопрос возвращался снова и снова. Если моя жизнь закончилась, а её место заняла другая, то что стало с настоящей хозяйкой этого тела? Продолжала ли она где-то существовать или исчезла в тот самый миг, когда здесь проснулась я?
Ответа не было.
И, возможно, никогда не будет.
Но именно тогда я вдруг поняла одну простую вещь. Что бы ни произошло в тот день, это был не мой выбор. Я не просила чужую жизнь, не пыталась занять чужое место и никого не лишала будущего. Меня просто однажды разбудили в этом теле, в этом мире, среди людей, которых я никогда прежде не знала.
Эта мысль не принесла облегчения. Вина никуда не ушла, боль тоже осталась. Но где-то внутри появилась тонкая трещина в стене, которую я сама выстроила за последние две недели. Возможно, движение вперёд начинается не с принятия, а с первой попытки перестать наказывать себя за то, чего ты не выбирал.
Я снова посмотрела в окно, за которым постепенно засыпал Вальгард. Даже ночью город не умолкал совсем: со стороны порта доносился скрип канатов, ветер приносил глухой стук мачт, где-то вдалеке перекликались дежурные. Море жило своей жизнью, и вместе с ним жил город — чужой, тревожный, но уже не безликий.