— Гарет, — сказала я тише, чем собиралась. — Бегите за Вальтером. Сейчас.
— Он уехал в соседний посёлок и вернётся только к утру! — мужчина в отчаянии схватился за дверной косяк.
На долю секунды я увидела всю карту города: наш дом у садовых улиц, дом Гарета ближе к рыбацкому кварталу, дорогу к повитухе, пустую лечебницу Вальтера. Все возможные выходы уже кто-то закрыл до моего пробуждения.
— Тогда бегите к повитухе.
— Она уже у нас! Посмотрела на кровь и заставила искать вас.
Мы стояли друг напротив друга в сырой прихожей. С его плаща на пол капала вода, у меня под босыми ступнями холодели доски. Всё лишнее — уговоры, оправдания, страх перед канцелярией — вдруг стало слишком громоздким для этой минуты.
— Я больше не принимаю больных, Гарет.
Фраза вышла ровной, почти канцелярской. Оттого и мерзкой. Гарет моргнул, будто не сразу понял, что я говорю не как Сэрин, а как та самая бумага с печатью Ренара.
— Плевал я на бумажки.
— А мне на них потом жить.
— Пожалуйста, Сэрин...
Он шагнул через порог и остановился, будто боялся спугнуть мой ответ. Крупный, промокший, с разбитыми о мостовую костяшками, Гарет держался на одной мысли: добежать, уговорить, привести. Остальное — гордость, усталость, страх перед чиновниками — осталось где-то под дождём.
— Да хоть перед богами поклянусь, — выдохнул он. — Только идёмте.
— Дело вовсе не в тайне, — качнула я головой.
— А в чём тогда?
Я не ответила. Закон канцелярии, кривой дар, страх снова навредить — всё это стояло между нами аккуратно выстроенной стеной. А за стеной была женщина с кровотечением и ребёнок, который ещё не успел сделать первый вдох.
— Она боится, — тише добавил Гарет, опустив плечи. — Всё время спрашивает, придёте ли вы.
Я закрыла глаза. Не крик и не слёзы сломали последнюю защёлку, а эта фраза. Эльза боялась — и ждала меня. Перед глазами всплыли её руки на крошечных вышитых распашонках; осторожная улыбка, когда она спрашивала, нормально ли, что ребёнок сильнее толкается по вечерам. Гарет сипло дышал у порога, и я уже знала, что проиграла.
Я выдохнула сквозь зубы, развернулась к вешалке и сняла с полки кожаную аптекарскую сумку. Ремень лёг на плечо слишком привычно. Внутри звякнули инструменты, сухие травы шуршали в отдельных мешочках, бинты лежали там, где я оставила их в последний рабочий день. Предписание могло запретить мне принимать больных, но не могло выучить руки бездействовать.
За спиной послышался судорожный выдох облегчения. Поправив ремень через плечо, я строго посмотрела на гостя:
— Вы меня поняли? Никому ни слова, что я была у вас. Ни соседям, ни на рынке, ни Вальтеру. Если слух дойдёт до Ренара раньше, он закроет не меня одну: после этого никто в Вальгарде не рискнёт звать травницу в обход печати. Я больше никому не помогу. Даже если захочу.