— А если я откажусь ехать?
— Тогда вам придётся наотрез отказаться от приёма больных, — Ренар закрыл папку и поднялся из-за стола. — Доводить дело до суда не хотите ни вы, ни городские власти, ни лекарь Вальтер. Поэтому мы просто просим вас остановиться и получить системное образование.
Когда за чиновником затворилась тяжёлая дверь, на кухне стало непривычно пусто. Недопитый чай остывал возле протокола, серый послеобеденный свет лежал на полках с сушёными травами, а я впервые за долгое время не знала, имею ли право завтра открывать приёмную.
Теперь это были уже не шепотки у колодца и не неловкие паузы за чужим столом. У выбора появились печать, номер дела и дата, после которой даже самые тёплые слова не защитили бы меня от закона.
Часть 8. Усталость
После ухода Ренара я долго сидела на кухне, не отрывая ладоней от столешницы. Ближе к вечеру дождь прошёл по саду короткой серой полосой и оставил холодный запах мокрой земли. Рядом остывала чашка, а в голове снова и снова сходились три вещи: письмо Алерика, слова Вальтера и протокол Ренара.
Странно, но из всех людей именно Алерик заговорил про необходимость учёбы первым. Тогда, в начале нашей переписки, я называла это холодным расчётом аристократа. Теперь его прежние письма вспоминались иначе: сухие строки, аккуратные предупреждения, вопросы, от которых хотелось отвести взгляд.
Утром я поднялась до рассвета. Не потому, что выспалась: ночь рассыпалась на короткие провалы, холодный потолок и неприятное ощущение, будто внутри головы всю ночь переставляли тяжёлую мебель.
Я умылась холодной водой, заварила свежий чай и остановилась перед дубовой дверью приёмной. За ней могли сидеть люди, которые привыкли доверять мне боль, и именно поэтому я так и не отперла засов.
День прошёл в туманном оцепенении. Я перебирала пучки подсохших трав, пыталась читать книги и пару раз брала в руки записки Марвы, но сразу возвращала их на полку.
К вечеру во двор заглянул Берт. По хмурой складке у рта было ясно: в порту он уже успел с кем-то сцепиться и остался недоволен уровнем чужого ума. Старик оценил мой взъерошенный вид, дымящуюся кружку в руках и тяжело опёрся на косяк.
— Чай уже совсем остыл.
— Вижу, — отозвалась я, не поднимая головы.
— И зачем тогда ты его держишь?
— Чтобы создавать убедительную иллюзию, будто я отдыхаю.
Берт фыркнул и устроился на деревянной скамье рядом. Мы посидели без слов. После дождливых дней вечер наконец выдался ясным: солнце садилось за черепичные крыши, в саду гудели первые насекомые, со стороны соседних дворов долетал детский смех, и Вальгард снова делал вид, будто всё в нём стоит на своих местах.