Эта вечерняя тишина почему-то и оказалась последней каплей.
— Берт, — тихо позвала я.
— М-м?
— А что, если они всё-таки правы?
Старик медленно повернул голову:
— Кто именно?
— Да все, — выдохнула я. Ответ вышел короче и честнее, чем хотелось: советчиков вокруг стало слишком много.
Вальтер принёс грубую правду, Ренар — закон, Эмма — заботу, от которой не спрячешься. Даже город, со всеми своими шёпотками и добрыми лицами, уже успел решить, какое решение мне подойдёт лучше.
Берт долго всматривался в засыпающий сад, а потом негромко спросил:
— А сама-то ты как думаешь?
Я разглядела свои ладони: мелкие шрамы от аптекарского ножа, въевшийся травяной сок под ногтями, тонкие порезы от сухих стеблей. Руки травницы. Руки человека, привыкшего искать причину болезни и отвечать за каждый шаг. Прежняя уверенность рассыпалась так тихо, что я не заметила, когда именно осталась без неё.
— Думаю, меня злит не Академия, — произнесла я наконец. Голос вышел тише, чем хотелось, зато без прежней дрожи. — И даже не то, что они правы. Меня злит, что моё решение успели разобрать на части без меня: Вальтеру досталось предупреждение, Ренару — печать на бумаге, Эмме — тёплая ладонь поверх моей, городу — закрытая дверь дома Марвы. А ещё — обидно. После смерти Марвы они сами приходили ко мне, стучали в дверь, просили посмотреть жар, перевязать рану, дать отвар ребёнку. Я ведь сначала отказывалась. Говорила, что не Марва, что не знаю достаточно, что им нужен лекарь. Но они всё равно оставались на пороге — с болью, с надеждой, с этой своей упрямой верой, будто если я могу помочь, значит, должна. А теперь стоит кому-то произнести пару правильных слов — и выходит, я уже не та, кому доверяли жизнь, а удобная причина для споров. Когда нужна — хорошая. Когда страшно — подозрительная. И всё, что я делала эти месяцы, будто сразу стало обесценено.
Берт ничего не ответил. Он только наклонился, поднял с дорожки сухую ветку и переломил её пополам. Щелчок прозвучал негромко, но в тишине сада оказался убедительнее любого утешения.
Солнце ушло за крыши, и сад наполнился сырой прохладой. Все эти дни я пыталась действовать осторожно: молчать, считать шаги, не давать страху решать за меня. Но осторожность больше не спасала. Слишком многие уже стояли у этой двери — с советами, протоколами и надеждой в руках.
Злость поднялась сухим, ровным щелчком внутри. Не та, что толкает хлопнуть дверью, а та, с которой наконец можно перестать оправдываться.
Берт поднялся со скамьи первым, привычно отряхнул поношенные штаны и посмотрел на меня сверху вниз: