— Совсем нельзя? Отец будет очень недоволен.
— Твой отец расстроится сильнее, если ожог загноится и ты выпадешь из работы на пару недель. Не геройствуй там, где достаточно послушаться.
Томас вздохнул, явно признавая мою правоту, но обиду не спрятал: губы сжались, плечи поднялись к ушам. Я объяснила, как беречь повязку, запретила мочить ожог и уже отпустила его, когда он замялся у порога.
— Значит, всё плохо? — спросил он тише и осторожно дёрнул край рукава выше повязки, будто мог спрятать не ожог, а сам факт своей вины.
Вопрос был про ожог, но ударил в другое место. Для него это означало наказание, сорванную работу и отцовскую злость. Для меня — необходимость понять, не вмешивается ли дар даже тогда, когда я просто лечу.
— Нет, — сказала я уже спокойнее. — Ожог неприятный, но не худший. Лечение мы сделали правильно. Только задержись на минуту: я хочу посмотреть, как кожа отзовётся после обработки. Если станет больно или странно — сразу уберу руку.
— А что я должен делать? — нахмурился он, разглядывая повязку.
— Ничего. Просто посиди спокойно. Минуту, не больше.
Томас нахмурился, но всё-таки вернулся к стулу. Взрослый на его месте потребовал бы объяснений. Он же метнул взгляд к двери — прикидывал, поймёт ли отец, если он задержится, — и неловко положил кисть на колено.
Сомнения усилились. Я переставила склянку с мазью, выровняла край салфетки и заставила себя вернуться. Одно дело — заметить странность во время помощи. Другое — самой потянуться к ней.
Я расположила пальцы рядом с ожогом, не касаясь пузырей. Лён под ладонью был тёплым. Я закрыла глаза и попыталась отсечь лишнее: скрип ставни, запах золы от рукава, собственное дыхание. Осталось только жжение — не моё, но слишком отчётливое.
Сначала не произошло ничего. В кухне скрипнула ставня. Томас шумно втянул воздух носом и сразу попытался дышать тише. Я уже почти отняла руку, когда под рёбрами дрогнуло слабое тепло. Оно поднялось к горлу, расплескалось по плечам и ушло вниз — не рывком, а осторожной волной, будто кто-то изнутри нащупывал путь. Под пальцами ничего не изменилось, но тело отозвалось чужой болью так уверенно, что мне захотелось отдёрнуть ладонь.
Ощущение на секунду усилилось и погасло, будто кто-то резко закрыл дверцу печи. Я открыла глаза. Сердце колотилось слишком громко для тихой кухни, а ладонь всё ещё лежала рядом с повязкой — неподвижная, чужая.
— Госпожа Сэрин? — осторожно позвал Томас, насторожённо следя за моим взглядом. — Вы так странно смотрите.
— Почувствовал что-нибудь необычное?
Парень задумчиво присмотрелся к перевязанному предплечью и осторожно пошевелил пальцами: