— Что с лицом? — подозрительно спросил Берт, сжав пальцы и настороженно следя за моим взглядом. — Выглядишь так, словно собираешься меня отпевать.
— Всё в порядке, — ответила я слишком ровно и тут же ослабила голос. — Но руке всё ещё нужен покой. Хотя бы до завтра. И это не просьба.
Когда дверь за ним закрылась, я вытерла след мёда со стола, переставила банку ближе к окну и поправила крышку чернильницы. Потом всё-таки села и несколько секунд смотрела на свои ладони. Кожа ещё хранила тепло чужой раны — и знание, от которого уже нельзя было отвернуться.
Часть 3. Томас
После Берта тетрадь перестала быть утешением. Я сверила даты, мази и осмотры, но ответа не нашла. Дар откликнулся снова — мягче, тише, без видимого света и чудес, но результат был на коже. Оставалось понять, повторится ли это при необходимом лечении, и не прячу ли я опасность под словом «помощь».
Слово «проверка» царапало. Я не собиралась причинять боль ради ответа — только наблюдать за тем, что всё равно должна была сделать. Никаких лишних манипуляций. Никакого риска сверх самой раны. Только лечение, согласие пациента и честный осмотр после него.
Томас появился ближе к вечеру через несколько дней — как раз тогда, когда я почти убедила себя ждать спокойно. В окнах густел медовый свет, с улицы тянуло угольной пылью и тёплым железом: кузница Ранека работала допоздна. Младшему сыну кузнеца исполнилось шестнадцать — высокий, жилистый, с вечно сбитыми костяшками и взглядом человека, который заранее знает, что его будут ругать.
В кузнице сорвался раскалённый прут. Томас успел отдёрнуть руку, но не настолько быстро, чтобы кожа простила ему эту секунду.
— Я всего на секунду отвлёкся, — буркнул Томас, усаживаясь на стул. Повреждённое предплечье он держал на весу, а пальцами другой руки теребил край куртки, будто это могло отвлечь от жжения.
— С этого обычно и начинаются все ожоги, — сказала я, подтягивая лампу ближе. Свет лёг на кожу неровным жёлтым пятном, сразу обозначив границы покраснения.
Кожа на предплечье пошла неровным красным пятном, в нескольких местах вздулись мелкие водянистые пузыри. Томас старательно делал вид, что ему не больно, хотя плечо уже затекло от напряжения. Я охладила ожог настоем, осторожно промокнула участок, не трогая пузыри, нанесла тонкий слой бальзама и закрыла его лёгким льном.
— Сегодня этой рукой ничего не делать, — строго сказала я, завязывая мягкий узел. — Ни к горну, ни к воде, ни к тяжёлому.
Томас посмотрел на меня с таким видом, будто я потребовала от него немедленно уехать из города: