В день, когда он порезался, за городскими стенами стояло сухое тепло. От дальних огородов тянуло дымком, над травой дрожали пчёлы, и Берт, как назло, полез к ульям после обеда, когда насекомые злеют от жары. По его словам, «одна полосатая тварь решила объявить войну». Он отмахнулся ножом для сот — слишком резко и слишком близко к ладони.
— Я тебе говорю, она это сделала намеренно, — заявил он, устраиваясь у меня на кухне. Здоровой рукой Берт вцепился в край стола, а перевязанную кисть держал так, будто она была чужой и подозрительной.
— Пчёлы обычно не строят планы мести, Берт, — откликнулась я и подвинула к себе миску с тёплым настоем. Голос пришлось держать ровным: старик морщился при каждом касании, но всё равно делал вид, что пришёл из вежливости.
— Эта — вынашивала, — буркнул он. — Села, посмотрела и пошла на таран.
— К счастью, у неё не было ножа, — сказала я и осторожно отделила от края раны прилипший лён.
Рассечение оказалось глубоким, но чистым. Края расходились при малейшем движении, кровь лениво выступала снова, стоило ослабить нажим. Берт наблюдал исподлобья и молчал с таким трудом, будто это тоже причиняло боль.
Я промыла рану тёплым настоем, прижала сложенную ткань и дождалась, пока кровь остановится. Потом нанесла мазь, свела края полоской льна и наложила плотную повязку, оставив пальцы открытыми.
— Неделю — ни сетей, ни ульев, ни геройства, — предупредила я, проверив пальцы под повязкой.
— Нет, — отрезал Берт и тут же нахмурился, будто спор уже был выигран.
— Неделю? — Берт фыркнул. — Я за день без дела изведусь. А ты мне — неделю.
Он нахлобучил шляпу, подхватил банку с мазью так осторожно, будто это была не баночка, а личное оскорбление, и пошёл к выходу. Дверь хлопнула. На столе остался тонкий след крови.
Через два дня он вернулся — без предупреждения, с собственным мнением по любому поводу и с литровой банкой свежего мёда под мышкой.
— Это не взятка, — предупредил он прямо с порога и поставил банку на стол так решительно, будто защищал её на суде. — Просто мёд. Хороший.
— Конечно, — сказала я, убирая банку на полку рядом с пустыми склянками. — Садись. Покажи кисть.
Берт заворчал, но всё же сел и протянул руку. От льна тянуло дымом, мёдом и морской солью — покой он понимал своеобразно. Я размотала повязку медленно, ожидая увидеть воспалённые края и ткань, пропитанную сукровицей.
Порез выглядел подозрительно аккуратно. Для поверхностной царапины такое состояние было бы нормой, но не для глубокого рассечения: края схватились тонкой розовой линией, отёк почти ушёл, кожа вокруг не горела. С момента травмы прошло сорок восемь часов. Бертовой ладони будто прибавили несколько дней восстановления.