Дорувал дошёл до калитки и замер, глядя на мокрую улицу, уходившую вниз к городу и мутной полосе моря, а сбоку, совсем недалеко от дома, уже темнела стена зимнего леса. Высокий, почерневший от дождей забор закрывал двор от соседских окон, а ливень размывал даже ближайшие очертания, но привычка всё равно удерживала его в тени навеса. Бежать следовало сейчас — пока дом пуст, пока хозяйка далеко, пока люди заняты рынком и своими разговорами. Но расчёт упирался в тело. Слишком быстрый путь по двору уже отозвался тянущей болью под рёбрами; кожа под повязкой неприятно увлажнилась, а в висках на миг потемнело. Он заставил дыхание выровняться и не позволил себе прислониться к калитке. Преследователи из его Дома могли всё ещё идти по следу, а могли считать, что беглец сдох в глубоких подземельях Кардума. Здесь тоже не было безопасно: рано или поздно кто-нибудь сложит слухи, следы и чужую кровь в одну картину. Но зимний лес, голод и незажившая рана были не свободой, а другой формой казни.
Эльф долго смотрел на тёмные кроны деревьев, затем оглянулся на дом. Он мало знал о людях, законах Федерации Варин и тем более о том, что значили для Сэрин исписанные тетради, счета и упоминания далёкой Академии. Но одного факта хватало: его не бросили умирать на Северном тракте и не добили, пока он был беспомощен. Его лечили, кормили, возвращали к жизни. По рассказам бывших товарищей люди были глупыми, жадными, шумными и недолговечными существами. Сэрин не укладывалась даже в эту презрительную схему — и потому раздражала сильнее открытого врага.
Пальцы сильнее сжали ножны. Дорувал нахмурился: внутри поднималась глухая ярость от невозможности принять решение сразу. Воин обязан знать цель и путь к ней, но расчёт снова и снова ломался о поступки этой женщины. В Айларии любая услуга имела цену. В Нар-Даруме его с детства учили: если её не называют, значит, скрывают. Оставалось два варианта. Либо Сэрин ещё не озвучила свою плату. Либо он до сих пор её не увидел. Обе мысли были понятнее и безопаснее глупого предположения, что платы нет вовсе. В такое он не поверил бы никогда. Особенно после того, что произошло в его собственной семье.
Дорувал тихо, хрипло выругался на подземном наречии и развернулся к крыльцу. Простое движение отозвалось резкой болью под рёбрами; на мгновение мир качнулся, и ему пришлось остановиться, будто он всего лишь проверял следы на мокрых досках. Он возвращался не из-за внезапной благодарности и не потому, что поверил человеческой женщине. Просто бегство сейчас было бы плохим расчётом: слабое тело, незажившая рана, зимний лес, слишком много неизвестных. А ещё — сказанная у двери фраза о страже. Обещание не имело ценности само по себе; обещания нарушали чаще, чем клятвы. Но она произнесла его слишком прямо, без торжества и без угрозы. Это требовало проверки.