— Сэрин, ты ранишь мою профессиональную гордость, — Рейнар прижал ладонь к груди. — Марва торговалась куда изящнее.
— Марва прожила намного больше меня и успела натренироваться на таких упрямых торговцах, как вы, — парировала я, не позволяя втянуть себя в долгий разговор.
Рейнар рассмеялся, но послушно подобрал мне прочные готовые вещи без лишней красоты — как раз для моего крупного постояльца, — и отмерил нужную длину вспомогательного сукна. Он аккуратно завернул покупки, поглядывая на меня с плохо скрываемым любопытством:
— Для мужчины берёшь? — Рейнар произнёс это с таким нарочито невинным видом, что его любопытство стало очевиднее любого признания. — Высокого? Широкоплечего? Или мне уже начинать подбирать ткань на праздничный жилет?
Я подняла на него взгляд, стараясь держать лицо абсолютно спокойным:
— Для больного, господин Рейнар. И если я покупаю одежду, это ещё не значит, что мне нужно устраивать допрос прямо у прилавка.
— Конечно-конечно, — легко согласился он, ловко сворачивая покупки в плотную обёртку. — Больной так больной. Только если этому больному вдруг понадобится приличный плащ, принеси мерки заранее. Вальгард любит готовиться к чужим свадьбам.
От его весёлого тона по спине всё равно пробежал холодок, но Рейнар оставался Рейнаром: торговцем, который любую покупку превращал в повод для шуточного торга и почти безопасной сплетни. Настоящих вопросов он не задал — то ли из деликатности, то ли потому, что за прилавком всегда было слишком много ушей. В прошлой жизни я бы просто приложила карту к терминалу, а сейчас приходилось вручную отсчитывать серебряные монеты, чувствуя, как каждая отдаляет меня от учёбы в Академии. Через двадцать минут я вышла из лавки с увесистым свёртком готовых вещей, куском ткани и стойким ощущением, что Рута уже составляет подробный план моей личной жизни.
Последней точкой на моём маршруте была булочная Эммы. Стоило открыть дверь, как в лицо ударил густой запах свежего ржаного хлеба, корицы и тёплого мёда. У прилавка спорили двое рыбаков, у печи жена портового грузчика жаловалась на мокрые мешки с зерном, а три матроны у окна уверяли друг друга, что зашли только за плетёнками. Эмма, пышная, круглолицая, в испачканном мукой переднике, раскладывала хлеб и успевала одновременно кивать каждому, смеяться в нужном месте и не пропускать ни одного обрывка разговора.
— Сэрин, девочка! — Эмма всплеснула руками, едва завидев меня на пороге. — Ну наконец-то! А то вчера занесла тебе пирог, проверила, жива ли, а ты бледная, запертая… — Она бросила быстрый взгляд на женщин у окна и мгновенно сменила тон на нарочито весёлый: — Говорят, у Марвиного дома теперь тайна завелась?