Сказав это, я вышла на крыльцо, закрыла дверь и лишь там позволила себе глубоко вдохнуть сырой морской воздух. Ладони неприятно дрожали. Я не была уверена, что поступаю правильно; я просто выбирала меньший из плохих вариантов. Предчувствие подсказывало, что этот поход будет далеко не самым простым. Вальгард жил слухами, и мне предстояло удержать свою оборону.
Часть 2. Вальгард
До рынка было не больше четверти часа, но под ледяным дождём дорога превратилась в маленькое испытание. По календарю уже стояла зима, по ощущениям — бесконечная сырая осень. Морозов всё ещё не было, зато ветер пробирал до костей. Я брела по знакомым улицам, увязая в раскисшей колее. Со стороны моря тянуло солью и холодной влагой; ставни хлопали, дым из труб стелился низко, а в воздухе смешивались запахи печного дыма, рыбы и мокрой шерсти. Когда-то они казались мне чужими. Теперь въелись под кожу. На окраине ухал молот в кузне Ранека, из приоткрытого окна доносилась семейная перебранка, а двое мальчишек с визгом пронеслись мимо, едва не сбив мою корзину.
Город просыпался, шумел и торговался. Он не собирался останавливаться только потому, что Марвы больше не было. Когда я только очнулась в теле Сэрин, этот мир пугал меня чужеродностью; теперь, зная по именам половину рынка, я понимала: по-настоящему страшно то, как незаметно чужое место становится домом. Пекари всё так же вытаскивали из печей хлеб, рыбаки ругались у сетей, дети шлёпали по лужам. Жизнь упрямо продолжалась, и в этом была её главная, жестокая правда.
— Сэрин! — раздался со стороны причалов знакомый хриплый голос.
Я обернулась и увидела старого рыбака Лорана у прилавка с плетёными корзинами, полными серебристой сельди. Тот самый упрямый Лоран: из-за постоянной сырости у него вечно воспалялся плечевой сустав, но он категорически отказывался сидеть на берегу и уверял, что рыба сама себя из воды не вытащит.
— Доброе утро, Лоран, — сипло отозвалась я и плотнее прижала воротник плаща к шее, скрывая следы чужих пальцев.
— Что-то сипишь, девочка. Сквозняк поймала? — Лоран вытер чешуйчатые ладони о грубый фартук и поморщился, осторожно поворачивая больное плечо. — Эх, Марва бы сейчас сказала, что старый дурак опять полез в дождь без тёплой накидки. И была бы права, как всегда.
— Марва часто была права, — хрипловато согласилась я и чуть плотнее придержала шарф у горла. — Особенно насчёт старых упрямцев, которые считают, что сырость лечится упрямством.
Рыбак хмыкнул, но в его прищуренных глазах мелькнула не насмешка, а усталая нежность человека, который слишком долго знал Марву, чтобы говорить о ней прямо. Он сунул мне в корзину небольшую связку серебристой сельди и буркнул: — Возьми. Не спорь. Дом без горячей ухи зимой — это не дом, а сырой сарай.