Да, именно это выражение. Кажется, я начинаю понимать его без переводчика, и эта способность меня немного пугает.
Он рассматривал свёрток так, словно серая ткань наносила ему личную обиду. Я сопоставила его напряжённую позу с тем, как брезгливо он разглядывал вещи, и наконец поняла причину такой реакции. Это не было гневом или упрямством. Он был по-настоящему, глубоко смущён.
Я удивлённо моргнула, пытаясь отогнать эту нелепую мысль. Сложно было представить, что этот суровый воин вообще знает, что такое неловкость. Но память услужливо воскресила в голове события последних дней: бесконечные перевязки, ночные обтирания и его вынужденную беспомощность. Нет, он определённо сгорал от стыда, просто всем сердцем ненавидел собственную уязвимость перед чужаками.
Дроу брезгливо, едва ли не двумя пальцами приподнял ворот простой холщовой рубахи. Казалось, он всерьёз подозревал меня в намеренном издевательстве.
— Другой одежды у меня для вас нет, — со вздохом развела я руками.
Разумеется, общего языка он не знал, но от моих слов его физиономия сделалась ещё мрачнее. Я начинала подозревать, что языковой барьер ему совершенно не мешает: он просто был принципиально против всего происходящего. Исключительно для порядка.
Примерно через полчаса дверь его комнаты приоткрылась. Я оторвалась от медицинского журнала и невольно замерла, разглядывая своего пациента.
Простая крестьянская рубаха сидела на его широких плечах на удивление ладно, да и свободные штаны подошли по размеру, но держался Дроу так, словно поднимался на эшафот под улюлюканье толпы. Рукава оказались слегка коротки, забавно обнажая мощные, покрытые шрамами запястья. Я изо всех сил прикусила нижнюю губу. Смеяться было категорически нельзя — человек только-только разминулся со смертью, — но удержаться от улыбки стоило огромных трудов. Весь его монументальный вид буквально кричал: «Я пережил покушения, ранения и плен, но эти обноски — самое чудовищное испытание в моей жизни».
Я всё-таки не выдержала и тихо фыркнула. Дроу остановился на месте и очень медленно, с оскорблённым достоинством повернул голову в мою сторону. Я тут же попыталась вернуть лицу предельную врачебную серьёзность, но получилось откровенно скверно: уголки губ предательски дрожали, и мне пришлось поспешно уткнуться обратно в бумаги, делая вид, что крайне занята расчётами.
Позже, аккуратно выводя строчки в тетради наблюдений, я позволила себе добавить новую неофициальную запись:
«День 11 после пробуждения. Пациент успешно перенёс сложнейшие перевязки, справился с лихорадкой и, вопреки всем прогнозам, вернулся к жизни. Однако примерка чистой одежды далась ему, кажется, тяжелее прежних невзгод».