Часть 10. Одежда
На следующее утро после лихорадочной ночи меня ждало осознание ещё одной собственной ошибки — к счастью, не смертельной, но довольно досадной: одеждой я так и не озаботилась. Языковой барьер Дроу, как выяснилось, ничуть не мешал ему выражать недовольство всем своим видом.
Когда я притащила его в дом — израненного, едва дышащего и больше похожего на мертвеца, чем на пациента, — от прежнего походного облачения остались одни жалкие клочья. Плотную куртку и изодранную рубаху пришлось безжалостно разрезать ради доступа к ранам, а чистые лоскуты ткани ушли на экстренные повязки в ту самую безумную ночь. Всё остальное сразу же оказалось в мусорной корзине: тогда мне было искренне не до сохранения чужого гардероба. Но теперь, когда ночной кризис миновал — во многом благодаря моему успокаивающему отвару и крепкому эльфийскому организму, — застарелая проблема вернулась с новой силой: пациент больше не собирался умирать. Судя по шорохам за стеной, он уже к утру упрямо поднялся на ноги.
Я уже точно знала, где покойная Марва хранила запасные простыни, шерстяные одеяла и старые вещи. Ещё год с небольшим назад этот дом безраздельно принадлежал ей, но теперь я всё чаще действовала здесь как хозяйка. Это странное ощущение укоренённости одновременно грело и вызывало лёгкую тревогу. Замерев перед тяжёлым дубовым шкафом, я с минуту разглядывала аккуратную стопку мужской одежды, оставшейся от кого-то из близких Марвы или, кто знает, от моего отца. Затем посмотрела на закрытую дверь соседней комнаты, вздохнула и решительно забрала свёрток. Предчувствие подсказывало, что эта примерка не сулит мне ничего простого.
Когда я вошла, Дроу сидел на низком стуле у окна. Путы с него были сняты, и он уже вполне окреп для самостоятельного перемещения по комнате. Впрочем, после ночного инцидента я больше не питала никаких иллюзий насчёт его слабости. Даже истощённый лихорадкой, этот мужчина оставался опасным бойцом с молниеносными рефлексами, поэтому теперь я держалась настороже и не приближалась слишком резко.
Я молча положила свёрток на край стола. Дроу сразу заметил его, нахмурился и поднял голову. В тяжёлом прищуре читалось такое глубокое подозрение, будто я принесла не одежду, а приговор.
— Это одежда, — ровным и спокойным тоном произнесла я, прекрасно понимая, что слов он всё равно не разберёт.
Чтобы сделать жест понятнее, я коснулась ладонью плотного сукна, а затем выразительно указала на него самого. Несколько секунд Дроу изучал вещи, после чего поморщился так, будто ему предложили добровольно принять яд.