Это был чисто риторический вопрос. Стоило мне сделать шаг к постели, как Дроу немедленно напрягся, отчего верёвки на дубовых столбиках резко натянулись, глухо заскрипев. За последние дни я научилась безошибочно распознавать его реакции по мимике и напряжению мышц, хотя истинная их причина всё ещё ускользала от меня.
— Вот, лучше выпейте воды и не делайте резких движений, — я взяла с полки глиняную кружку и протянула её раненому.
Дроу хмуро разглядывал кружку, явно решая, стоит ли принимать помощь от своего тюремщика. Из-за стянутых запястий ему пришлось неловко податься вперёд, почти до боли натягивая путы, чтобы дотянуться до края. Наконец широкая ладонь поднялась, и пальцы сомкнулись на обожжённой глине. Едва заметная дрожь не укрылась от меня. Эльф тоже понял, что я всё увидела, и его лицо стало пугающе холодным, будто предательский тремор наносил смертельное оскорбление всей его сущности.
***
На мгновение чужая комната исчезла. Вместо неё вернулся холодный воздух тренировочного двора Кар-Нарис, серые плиты под коленями и вкус крови на разбитых губах. Над ним стоял наставник — спокойный, неподвижный, без единой капли жалости во взгляде. «Воин не должен просить. Слабость становится привычкой гораздо быстрее любого яда». Дорувал тогда ещё был мальчишкой, которому казалось, что если очень постараться, тело обязательно подчинится. Но тело не поднималось, а голос наставника снова опускался сверху, ровный и беспощадный: «Воин, который просит о помощи, быстро привыкает нуждаться. А воин, который нуждается, становится уязвимым».
Следом ожило другое — горькое, жгучее, отравленное памятью о клеймах беглеца. В подземельях Нар-Дарума пленных не жалели: тот, кто больше не мог идти сам, становился обузой, добычей или примером для остальных. Для тёмного эльфа оказаться связанным, лежащим на спине и неспособным защитить себя означало не лечение и не отдых, а неизбежный, позорный конец.
Дорувал моргнул, возвращаясь в реальность чужой бревенчатой комнаты, пропахшей сухими травами. Но дрожащая рука никуда не делась. Хуже всего было то, что эта девка видела всё: каждую секунду его слабости, каждое неловкое движение и этот позорный тремор.
Но самым страшным оставалась полная физическая зависимость. Из-за намертво привязанных рук он не мог даже самостоятельно повернуться на бок, не говоря уже о базовой гигиене. Каждая необходимость просить помощи превращалась для него в молчаливую, невыносимую пытку. Чужие спокойные, безлично-профессиональные прикосновения не причиняли боли, но унижали сильнее любой раны. Поэтому теперь он упрямо терпел — часами, до резей внизу живота, заставляя измученный организм держаться до последнего, лишь бы не переживать эту процедуру снова.