Когда расходы перестали помещаться в голове, а цифры в тетради начали выглядеть не как неприятность, а как медленно подползавшая катастрофа, я наконец вспомнила о Федеральном банке Вальгарда. Решение совета дома Арденваль всё это время лежало в ящике стола, аккуратно сложенное вместе с казначейской ведомостью, где сухим почерком было указано: на имя леди Сэрин Арденваль открыт счёт, первые сорок серебряных крон доступны после подтверждения личности.
Сам банк стоял недалеко от ратуши — низкое каменное здание с узкими окнами, железной дверью и гербом Федерации над входом. Никаких блестящих залов, мраморных колонн и вежливых консультантов из моего прежнего мира. Внутри пахло холодным камнем, чернилами и воском. За высокими деревянными стойками сидели писцы в тёмных жилетах; перед каждым лежали книги учёта, песочницы для просушки записей, сургучные печати и маленькие латунные весы для проверки монет.
Чтобы получить доступ к деньгам, оказалось недостаточно просто назвать имя. Сначала у меня приняли решение совета с гербом Арденвалей, затем сверили его с банковским реестром. Писец долго изучал строки о признании кровного родства, велел мне повторить полное имя и титул, а потом попросил приложить ладонь к тонкой пластине тёмного металла, вделанной в столешницу. По поверхности пробежала едва заметная голубоватая искра. Писец кивнул, будто увидел не чудо, а всего лишь правильно заполненную строку в книге.
— Личность подтверждена, леди Сэрин Арденваль, — сухо сообщил он и впервые за всё время поднялся со стула. — Доступ к сезонному содержанию открыт. Сумму желаете получить полностью или оставить часть на счёте?
Я едва не попросила повторить. Не из-за суммы — к тому моменту на счёте скопилось больше сорока серебряных крон: первые выплаты за три месяца уже успели пройти по ведомости, — а из-за того, как спокойно это прозвучало. Вальгардская беднота банками почти не пользовалась: у рыбаков, подёнщиков и мелких торговцев деньги держались в кошеле, под половицей или в глиняном кувшине на чёрный день. Даже Марва, при всей своей предусмотрительности, оставила мне не состояние, а скромный запас монет, которого хватило лишь на первые расходы после похорон. А теперь чужой человек за банковской стойкой называл меня леди и открывал доступ к деньгам Старого Дома так буднично, словно речь шла о мешке муки. В итоге я сняла двадцать крон: часть почти сразу ушла на долг за травы, масло и починку крыши, остальное я оставила на счёте. По меркам соседей это уже выглядело богатством; по меркам настоящего среднего достатка — всего лишь тонкой прослойкой безопасности, которая могла исчезнуть после одной дороги, болезни или неудачного решения.