Я поднялась и распахнула входную дверь пошире:
— Заходите.
Женщина удивлённо моргнула, явно не веря своим ушам:
— Что?
— В дом, говорю. Давай посмотрим, что там с твоей ногой.
На долю секунды внутри ещё шевельнулся трусливый соблазн сказать, что я не справлюсь, что это была работа Марвы и я пока не готова брать такую ответственность. Но в памяти до мурашек отчётливо прозвучал знакомый ворчливый голос: «Меньше болтай, Сэрин. Пациент ждёт». Этого ментального подзатыльника хватило, чтобы вернуть мне уверенность.
Через час мальчик сидел на краю стула с тёплой повязкой на голени, а его мать повторяла мои рекомендации так старательно, будто боялась потерять хоть одно слово. Я объяснила: сегодня — покой, ногу не нагружать, повязку менять тёплой, но не горячей, к вечеру снова проверить припухлость. Если появятся жар в суставе, быстро растущее покраснение, сильная боль, онемение стопы или он не сможет наступить на ногу — звать меня сразу. Никакого чуда не произошло. Только обычная помощь, простая и будничная. Но когда за ними закрылась дверь, дом впервые за эти дни не показался мне мёртвым.
Я опустилась на стул и впервые смогла посмотреть на пустое кресло Марвы без ощущения, что мир окончательно рухнул. Пришло ясное, взрослое понимание: она оставила мне не только дом, книги и сад. Она оставила дело, которое не умеет ждать, пока человек закончит горевать. И теперь выбор был за мной — отвернуться или впустить следующего, кто постучит.
Я подняла взгляд на оконное стекло, за которым мерно качались зелёные ветви старой яблони — той самой, под которой Марва так любила сидеть на исходе дня. И впервые после потери показалось, что правильный ответ известен давно — просто он ещё не был произнесён вслух.
Часть 10. Сад
Через несколько дней после похорон дом наконец опустел. Всё это время я почти не оставалась наедине со своим горем: в комнаты постоянно кто-то заглядывал. Соседи приносили узлы с едой, пациенты робко стучали в дверь, и я, превозмогая оцепенение, пыталась помочь — перебирала склянки с мазями, заваривала отвары, вспоминала Марвины наставления. Но к вечеру последние посетители разошлись ещё засветло. Грязная посуда была убрана в шкаф, входная дверь заперта на засов, и даже чайник перестал каждые полчаса нарушать тишину своим свистом.
Впервые за эти беспокойные дни никто ничего от меня не требовал, не стучал в окна, не просил мазь, отвар или хотя бы совет. Оставшись одна, я наконец поняла, как сильно устала. Это была не обычная усталость после работы, а тяжесть долгого внутреннего караула: всё время стоишь на посту, ждёшь беды, держишь лицо, а потом беда уже случилась — и держаться вроде бы больше незачем.