Ямада знал, что пакет ушёл. Ямада знал, кто за ним гнался. Ямада не написал, верит он пакету или нет.
Он написал, где.
Когда — там написано не было.
Шесть недель Ямада молчал.
Шесть недель я каждое утро смотрел на коробочку с ёканом, которая стояла у меня на полке, рядом с часами. Я её не выбросил. Вера сказала: выброси. Я сказал: улика. Вера сказала: ты всё называешь уликой, даже себя. Она была права. Я её не выбросил.
Шесть недель Порт-Артур умирал, а мы читали об этом в газетах.
Двадцать второго ноября японцы взяли Высокую гору. Ту самую, двести третью, с которой видна вся гавань. В тот же день с её вершины стали корректировать огонь осадных мортир по кораблям, и за несколько дней эскадра, которая в июле выходила из гавани, как из горящего дома, легла на дно в самой гавани. «Полтава». «Ретвизан». «Победа». «Пересвет». «Паллада». Газеты печатали названия столбиком, как в некрологе.
Второго декабря на форту убили генерала Кондратенко. В городе служили панихиду. Говорили, что пока жив был Кондратенко, жив был и Артур. Я знал, что так оно и есть. Я знал, что осталось восемнадцать дней.
Я ходил на службу. Я ходил к Ольге Николаевне по средам и воскресеньям, как ходил Лунин, и пил чай, и слушал Шопена, и приносил яблоки, пока они были, а потом мандарины, которые привозили пароходами из Шанхая. Мы не говорили о свадьбе. Анна Павловна смотрела на меня с укором, Николай Ильич со скрытым одобрением, как моряк на моряка, который отложил выход из-за погоды.
Кречетов был со мной ласков, как никогда. Заходил по вечерам, приносил новости, сплетни, шутки. Рассказывал, как в собрании проиграл в вист корнету, который до того ни разу не выигрывал. Звал на охоту, на уток, на Седанку. Я не поехал. Он не обиделся. Он вообще ни на что не обижался.
Фляжка лежала у Сабурова в несгораемом шкафу, рядом с отпечатком из зеркала.
А восемнадцатого декабря, в субботу, вечером, Кречетов пришёл ко мне трезвый, тихий и бледный. Сел на стул. Не верхом, как всегда. Прямо. Снял фуражку и положил на колени.
— Аркаша, — сказал он. — Ямада вышел на меня.
Я ждал.
— Через китайца из прачечной. Записка. Он хочет сдаться. — Кречетов потёр лицо ладонями. — Артур падает, он это знает. Он понимает, что после Артура ему тут больше делать нечего. А в Японию ему нельзя. Там за провал не прощают. Он хочет сдать нам всю сеть. Всех. Во Владивостоке, в Харбине, в Никольске. За это просит жизнь и пароход в Америку.
— Почему через тебя?
— Потому что я жандарм. — Кречетов пожал плечами. — Ему нужен кто-то, у кого есть власть его не повесить. А говорить хочет только с тобой.