— Я сказала тебе — через Китайскую, — сказала Вера Остроумова. — А не по Китайской через подворотни. Пятый год работаем вместе, Аркадий, а ты всё ходишь, где не велено.
Она вынула руку из муфты. В ней был плоский вороной пистолет. Браунинг девятисотого года.
— Спасибо, — прохрипел я. — Верочка.
Она остановилась. Посмотрела на меня так, будто я сказал что-то неприличное.
— Вера Андреевна, — сказала она. — Мы условились, поручик. И ты никогда в жизни не называл меня Верочкой.
Я промолчал. Это я умею. Молчать, когда сказал лишнее.
Человек с удавкой лежал на боку. Пуля вошла ему за ухо. Я подполз к нему на коленях — не мог не подползти, это профессиональное. Повернул к фонарю. Лицо скуластое, смуглое, корейская шапка, корейская куртка.
— Кореец, — сказала Вера.
— Нет.
Я стащил с него войлочный сапог. Под ним был носок из грубой ткани. Я стащил и носок. Большой палец ноги был отделён от остальных глубокой мозолью, натоптанной годами. Такая мозоль бывает только у тех, кто с детства носит гэта — японские деревянные сандалии с ремешком между пальцами.
— Японец, — сказал я. — Переодетый. Он всю жизнь ходил в гэта. Посмотрите на ногу.
Вера посмотрела. Потом на меня. Долго.
— Где ты этому научился? — спросила она.
— В книжке прочёл.
— В какой?
Я не ответил. Я и сам не знал, в какой книжке это написано. Я это видел своими глазами. В морге. В двадцать первом веке.
Заснул я под утро. Мне снилась секционная, Михалыч, шторм. Мне снилось, что я лежу на металлическом столе и сам себя вскрываю, а Вера Остроумова стоит у стены, держит руку в муфте и говорит: «Ты никогда не называл меня Верочкой».
Разбудил меня Прохор. Он тряс меня за плечо, и лицо у него было белое.
— Ваше благородие! Аркадий Петрович! Телеграмма из Артура! Японец ночью наш флот побил! Миноносцами! Война, ваше благородие!
Я сел на кровати.
— Я знаю, Прохор.
— Откуда ж вы знаете? Только с телеграфа принесли!
Я посмотрел в окно. Над Золотым Рогом вставало холодное солнце. Где-то на Светланской уже бил колокол.
Я много чего знал. Я знал, что «Ретвизан» сейчас сидит на мели у входа в гавань. Я знал, что к вечеру «Варяг» затопят в Чемульпо свои же. Я знал, чем кончится эта война.
Я не знал только одного: когда меня убьют.
Война началась с колоколов.
К полудню двадцать седьмого звонили все церкви города разом, и звон стоял над Золотым Рогом, как дым. На Светланской было не протолкнуться. Люди шли к Успенскому собору, где служили молебен. Манифеста ещё не было: в Петербурге было пять утра, и государь его ещё не подписал. Но телеграмму из Артура знал уже весь город, и войне манифест был не нужен. Лица у них были такие, какие я видел только на футбольных матчах и на похоронах: счастливые и испуганные сразу. Гимназисты в форменных шинелях пели «Боже, царя храни» и сбивались, затягивая по третьему разу. Какой-то купец в бобровой шубе плакал и кричал: «Шапками закидаем!» Ему хлопали.