И ещё я подумал, что если не нажму, то буду помнить эту кнопку всю жизнь. Как помнят женщину, которой так и не позвонил.
Судмедэксперт — профессия любопытных. Мы не можем пройти мимо тела, не узнав, отчего оно умерло. Это не любопытство даже. Это болезнь.
Никите. Не нажимай.
Кто-то очень хотел, чтобы я не нажимал. Кто-то, кто писал моим почерком. Значит, этот кто-то знал, что я нажму.
Я положил большой палец на кнопку.
— Извини, — сказал я человеку на столе. — Вскрытие покажет.
Секундная стрелка под крышкой щёлкнула. Я почувствовал это ладонью. Она остановилась. Потом пошла. Вперёд.
Запах формалина вдруг исчез. Вместо него пахло печным дымом, кислой капустой и сырым сукном.
Я ещё не нажал. Часы уже знали, что нажму.
Я нажал.
Первое, что я почувствовал, — усы.
Они щекотали верхнюю губу. У меня никогда не было усов. Я даже на первом курсе не отращивал, когда все отращивали, потому что с усами похож на продавца шаурмы.
Второе — холод. Нос мёрз, а под одеялом было жарко, как в печке. Одеяло было тяжёлое, ватное, пахло чужим потом и нафталином. Где-то рядом трещали дрова. Пахло печным дымом, кислой капустой и сырым сукном. Тем самым запахом, с которым я провалился.
Я открыл глаза.
Потолок был высокий, беленый, с трещиной от угла до лампы. Лампа была керосиновая, под зелёным абажуром. Окно было до половины затянуто морозным узором, похожим на папоротник. За окном светало.
Я лежал на кровати с никелированными шарами на спинке. У кровати стоял стул. На стуле, аккуратно сложенный, лежал тёмно-синий сюртук. Я узнал его сразу. Я снимал его с покойника четыре часа назад.
Я поднял правую руку к лицу и посмотрел на пальцы. Чужие пальцы, длинные, с мозолями у основания. Указательный и средний. Я согнул их. Они согнулись правильно, без вывиха, без боли.
Пока.
Мысль пришла раньше, чем я успел её остановить, и от неё мне стало так холодно, что я перестал чувствовать жар от одеяла.
Я встал. Ноги были не мои — длиннее, сильнее, они держали тело лучше, чем мои собственные держали меня последние лет пять. Пол был ледяной. На стене висело зеркало в деревянной раме, мутноватое, с чёрными пятнами в углах, где облезла амальгама. Я подошёл к нему, как подходят к опознанию.
Из зеркала на меня смотрел он.
Тёмные волосы, растрёпанные после сна. Усы. Тот же подбородок, те же скулы, та же родинка под левым глазом, которую я отметил в протоколе. Только живой. Розовый от сна, с испуганными глазами. Человек, которого я вскрыл вчера вечером, стоял передо мной в нательной рубахе и смотрел на меня моими глазами.
Я закрыл глаза и начал считать версии. Так меня учил старый профессор на кафедре: когда не понимаешь, что видишь, перечисли все объяснения, даже самые глупые. Глупые отпадут сами.