Это не было как у меня. Это было моё.
Тот, кто писал записку, которую я прочёл в октябре две тысячи двадцать шестого года, писал её не у маяка и не перед смертью. Он писал её этой рукой, в лубке, тремя пальцами. Этой ночью. За этим столом.
Значит, вот когда. Не у маяка, не на льду, не в спину. Здесь.
Я положил карандаш.
Квитанцию я сложил вдвое и сунул обратно во внутренний карман сюртука. Повесил сюртук в шкаф. Закрыл дверцу.
Потом достал из жилетного кармана часы.
Серебряные, с вензелем «А. Л.». «Le temps est un fleuve». Я открыл крышку. На внутренней проступала тонкая гравировка: «А. Л. отъ О. Б. 1903». Ольга подарила их ему, когда он ещё не был объявленным женихом и никто за ним не охотился. Год они шли вперёд, как все честные часы. Я заводил их каждый вечер. Я привык к ним, как привыкают к пульсу.
Секундная стрелка дошла до двенадцати.
И остановилась.
Я смотрел на неё. Секунду. Две. Где-то внизу, на улице, кто-то возвращался из церкви, смеялся, кричал: «С Рождеством!»
Стрелка дрогнула.
И пошла назад.
Щелчок. Щелчок. Щелчок. Против часовой. Медленно, честно, как тогда, на камнях у маяка, в пакете у Глушака.
Рядом с головкой завода, в ободке корпуса, блестела крошечная кнопка. Не больше зёрнышка.
Никите. Не нажимай.
Я держал часы в ладони и слушал, как время идёт обратно. Зовёт. Как зовут домой с улицы, когда уже стемнело.
Я не нажал.
Пока.
Конец первого тома