Тан, маленький, сморщенный, в чёрной шапочке, кланялся и говорил, что ничего не знает. Что здесь жил купец из Чифу, заплатил за месяц вперёд и сегодня уехал, очень быстро, никто не знает куда.
Вера взяла надкушенный кубик и поднесла к лампе. На срезе остался отпечаток зубов, чёткий, будто слепок у дантиста.
Я посмотрел на него, как смотрят на рентгеновский снимок. Верхний правый клык чуть повёрнут внутрь. Между двумя передними зубами щель, узкая, в спичку. Я видел этот прикус месяц назад, в ателье, когда Ямада улыбался мне над чашкой и говорил: «В прошлый раз вам понравилось».
— Он был здесь, — сказал я. — Ямада.
— Его предупредили, — сказала Вера тихо. — Про то, что мы придём, знали трое. Сабуров. Ты. Я.
— И Прохор.
Прохор посмотрел на нас обиженно.
— Я, ваше благородие, с вами сюда пришёл. Когда б я успел?
— Знаю, Прохор. Это я для порядка.
Или пятый. Который ничего не знал, потому что ему никто не сказал. Но который почему-то всегда оказывался рядом. На льду у полыньи. У ручья в овраге. На сопке.
Дома Прохор долго не мог успокоиться, подбрасывал дрова и рассказывал, что говорят в городе. Что на Уссурийской батарее штабс-капитан от досады, что пушки не добивают, палил по японцам из револьвера. Что жена полковника Жукова вынесла полковое знамя, а часовой при знамени от взрыва не дрогнул. Что Шуин, хозяин ресторана, завтра будет печь пирог «из японских гранат». Что крепость объявили на осадном положении и бабы собираются в Никольск.
— А вы матроса спасли. Мне фельдшер сказывал. Ещё бы минута, говорит, и всё. Такого не видывал, чтобы офицер полено крутил.
— Полено не я придумал.
— А кто?
Я не ответил. Жгут из подручных средств придумали задолго до меня. Может, как раз на Шипке. Прохор бы не поверил.
Когда он ушёл, я достал часы и открыл крышку. Они шли вперёд. Я завёл их сам, в первый раз, осторожно, стараясь не задеть ту маленькую кнопку рядом, не больше зёрнышка.
Сегодня в спину стреляли не мне. Двумя пулями, под левую лопатку, на ладонь одна от другой.
Я закрыл крышку и подумал, что человек, который так стреляет, стилетом бьёт ещё точнее.
На вокзале Ольга Николаевна сунула мне в руку носовой платок. Белый, батистовый, с вышитыми в углу буквами «А. Л.», красной ниткой, с вензелем, как на часах.
— Я вышивала ночью, — сказала она. — У маменьки не спрашивала. Великим постом вышивать не грех, я у батюшки узнавала.
И покраснела, потому что у батюшки, видимо, узнавала всё-таки не про вышивание.
Шло двадцать третье марта. Лёд в Золотом Роге посерел, просел и стал похож на старую клеёнку. На перроне пахло углём, мокрой шинелью и сеном, потому что в соседний эшелон грузили казачьих лошадей. Лошади не хотели в вагон, и казаки уговаривали их такими словами, что мать Ольги Николаевны держала дочь за локоть и смотрела в небо.