Я протянул его Вере.
— Прочти.
Она взяла снимок, поднесла к лампе. Лицо у неё стало неподвижным.
— Сверху — твоя фамилия, — сказала она. — Катаканой. «Ру-ни-н». Так японцы пишут иностранные имена. А внизу…
Она замолчала.
— Что внизу?
— Внизу два иероглифа. «Светильник» и «подставка». Вместе читается «то̄дай».
— Что это значит?
Вера подняла на меня глаза.
— Маяк, — сказала она.
Я взял снимок у неё из рук. Лунин смотрел на меня с фотографии спокойно и прямо, как смотрят люди, которые ещё ничего не знают. Под ним стояли два иероглифа. Светильник и подставка. Место было назначено.
Когда — там написано не было.
Японцы пришли в воскресенье, к обеду. Как гости, которых никто не звал, но все ждали.
Прохор разбудил меня в восьмом часу, без стука, с кувшином в одной руке и с новостью в другой.
— Ваше благородие, с Аскольда дали знать. Японец идёт. Семь вымпелов. Дым на полнеба.
— Куда идёт?
— А кто ж его знает. К нам, видать. Больше тут идти некуда.
Я лёг обратно и посмотрел в потолок. Трещина от угла до лампы была на месте. За месяц я к ней привык. Я вообще ко многому привык за месяц. К усам. К шашке, которая больше не била меня по ногам, потому что я научился придерживать её левой рукой, как все. К тому, что меня зовут Аркадием Петровичем и что я на это отзываюсь.
Не привык только к одному. Каждое утро, просыпаясь, я первым делом трогал левую лопатку. Проверял, нет ли там дырочки в восемь миллиметров.
Дырочки не было.
Пока.
За месяц много чего случилось и ничего не случилось. Ямада пропал. Кречетов с жандармами двое суток обыскивал ледокол, причал, склады, джонки, вмёрзшие в лёд у Семёновского ковша. Нашли кровь на льду у кромки полыньи и японскую туфлю без пары. Ямады не нашли. Ателье «Фудзи» опечатали. Китаец Ван, которому Ямада передал дело, клялся, что видел хозяина в последний раз двадцать восьмого, за ужином, и что хозяин был весел и пел.
Кальку с минными заграждениями Вера отдала Сабурову сама, из рук в руки, без Кречетова. Сабуров смотрел на неё сквозь пенсне долго, минуты две. Потом сказал: «План переделают». И больше об этом никто не говорил.
Я учился стрелять. Прохор водил меня за Гнилой угол, на пустырь, ставил на снег пустые пивные бутылки и смотрел, как я в них не попадаю. На второй неделе я попал в одну. На третьей — в три из семи. Прохор сказал, что это уже не барышня с веером, а барышня с зонтиком, и что зонтиком при случае тоже можно убить.
Великий пост начался девятого февраля. Мы с Ольгой Николаевной помолвку не объявили. Она не напоминала. Она приходила по средам с матерью, сидела у печки, пила чай с баранками, потому что сахар в пост её мать не одобряла, и смотрела на меня так, будто я уже уезжаю. Я не знал, что ей сказать. Поэтому говорил про погоду.