Погода, надо сказать, давала поводы. Такой зимы во Владивостоке не помнили даже старожилы. Мороз стоял за двадцать, бухта промёрзла так, что по Золотому Рогу ездили на санях к Чуркину, а ледокол ходил взад-вперёд, как сторож, чтобы крейсера совсем не вмёрзли. Уссурийский залив был забит льдом до горизонта.
Я встал, оделся, сам застегнул все крючки, чем вызвал у Прохора тихую гордость, как у матери, чей сын впервые сам завязал шнурки.
В штабе крепости было тихо и страшно. Так бывает в приёмном покое, когда уже позвонили со скорой, но ещё не привезли. Офицеры ходили быстро и говорили вполголоса. На лестнице я столкнулся с Кречетовым. Он был свежий, румяный, пахнул одеколоном и улыбался.
— Аркаша! Слыхал? Камимура в гости пожаловал. Пять броненосных, два лёгких. Мне с Аскольда всё по номерам передали. Молодцы наблюдатели, представлю к медали.
— Что будут делать?
— А что они могут? — Кречетов пожал плечами. — Покрутятся и уйдут. Лёд же. В Золотой Рог им не пройти, у входа батареи. Постреляют для приличия по воде. Для газет.
Он хлопнул меня по плечу и побежал вниз, перепрыгивая через ступеньку. Я смотрел ему вслед и думал, что для человека, у которого японская эскадра у порога, он подозрительно хорошо выспался.
В обед японцы открыли огонь.
Я был в Матросской слободке. Сабуров послал меня к фельдшеру Флотского экипажа за списком корейцев, нанятых на угольную погрузку. Списки были его страстью. Он верил, что любой шпион рано или поздно попадает в какой-нибудь список и что надо только уметь читать.
Первый снаряд прошёл над головой с таким звуком, будто по небу протащили железную бочку. Я даже не пригнулся. Я просто не понял, что это. Потом где-то за сопкой, в долине речки Объяснения, ухнуло, и земля под ногами вздрогнула, как живая.
Второй я уже понял.
Он разорвался во дворе казарм экипажа, метрах в ста от меня. Сначала был свет. Потом звук, такой плотный, что его можно было потрогать. Потом с неба посыпались мёрзлые комья земли, щепки и снег. Где-то заржала лошадь. Где-то закричали.
Я побежал на крик. Это было не геройство. Это была профессия. Десять лет я приезжал туда, где кричат. Только раньше я приезжал, когда уже переставали.
Во дворе экипажа, у поленницы, лежали люди. Пятеро. Четверо шевелились, сидели, держались за руки и лица, ругались и звали фельдшера. Пятый не шевелился.
Молодой матрос, лет двадцати. Шапка отлетела в сторону. Он лежал на спине, и снег под его правым бедром быстро становился чёрным. В тени поленницы кровь на снегу всегда кажется чёрной.
Я встал на колени и разрезал штанину ножом. Осколок вошёл в бедро спереди, чуть ниже паха, и вышел сбоку. Кровь не текла. Она шла толчками, в такт сердцу, ярко-алая, с пеной.