Бедренная артерия. Три минуты. Может, четыре.
Я знал эту рану наизусть. Я описывал её столько раз, что мог бы нарисовать с закрытыми глазами: «Смерть наступила от острой кровопотери вследствие повреждения бедренной артерии». Я ни разу не видел её, пока человек ещё жив.
Я вдавил кулак ему в пах, всем весом, туда, где артерия идёт по лобковой кости. Кровь ослабла.
— Ремень! — крикнул я. — Кто-нибудь! Ремень и палку!
Никто не двинулся. Четверо раненых смотрели на меня, как на сумасшедшего офицера, который зачем-то лёг на матроса.
— Ремень, мать вашу!
Вот тогда двинулись. Через полминуты у меня в руке был матросский ремень с бляхой и обломок полена. Я затянул ремень выше раны, просунул под него полено и закрутил. Раз, два, три оборота. Кровь остановилась. Матрос застонал. Это был хороший звук. Мёртвые не стонут.
— Время, — сказал я. — Который час?
Один из раненых, усатый боцманмат с рассечённой щекой, полез за пазуху и вынул часы.
— Без двадцати два, ваше благородие.
— Запомни. Скажешь доктору: жгут наложен без двадцати два. Больше двух часов держать нельзя, нога умрёт. Понял?
— Понял, ваше благородие. — Он посмотрел на меня с тем же выражением, с каким смотрел казак Федот в Корейской слободке. — Вы, ваше благородие, по медицинской части?
— В книжке прочёл.
Книжка моя становилась всё толще. Скоро её можно будет издавать отдельным томом.
Снаряды падали ещё минут сорок. Я сидел рядом с матросом, держал полено и считал взрывы. Сорок шесть я насчитал, потом сбился. Многие не взрывались, а просто вонзались в землю и в лёд, и тогда было слышно только тяжёлый шлепок, как будто с неба падает мешок с мокрым песком. Японцы стреляли из-за сопок, вслепую, и снаряды ложились где попало: на лёд кутовой части Золотого Рога, на склоны, на огороды, на крыши.
Наши батареи молчали. Потом одна откуда-то со стороны Уссурийского залива начала бить, часто и злобно. Боцманмат прислушался и сплюнул.
— Недолёт, — сказал он. — Две версты недолёт, не меньше. Они там лёд колотят.
Прибежал фельдшер, задыхающийся, в расстёгнутой шинели, с сумкой. Посмотрел на жгут, на полено, на меня.
— Кто накладывал?
— Я.
Он перекрестился. Не знаю, от облегчения или от удивления.
Когда матроса унесли на носилках в госпиталь, я встал. Ноги затекли. Руки были в крови по локоть, и кровь на морозе уже схватилась коркой. Я тёр их снегом, и снег становился розовым.
И тогда я увидел сопку.
Она стояла над Гнилым углом, голая, белая, с редкими дубками на склоне. Отсюда, из двора экипажа, её вершина была видна как на ладони. А с её вершины, наверное, было видно всё сразу: и долину Объяснения, и Золотой Рог, и казармы, и, на той стороне, за перешейком, белый лёд Уссурийского залива с чёрными точками кораблей.