— Живым, — сказал я. — Он нужен живым.
— Знаю.
Она выстрелила ему под ноги. Пуля ударила в камень, и крошка брызнула ему в сапоги. Он обернулся, выронил флажки и сунул руку за пазуху.
— Не надо, — сказал я.
Он выхватил нож. Я его узнал. Короткий, с деревянной рукояткой, такой же, каким меня пытались ударить на Китайской. Может, тот же самый. Может, у них такие ножи выдавали, как у нас наганы.
Он бросился не на меня. На Веру. Видимо, решил, что женщина с пистолетом опаснее мужчины с наганом в застёгнутой кобуре. И был прав.
Я сделал единственное, что умел. Я упал ему под ноги. Не красиво, не по-киношному, просто упал, как мешок, ему поперёк дороги. Он споткнулся об меня и покатился по камням. Нож отлетел. Я навалился на него сверху и вывернул ему правую руку за спину.
Он закричал. Не от страха. От боли. Под стёганой курткой, на правом плече, у него была повязка, и я чувствовал её ладонью, мокрую, тёплую. Рана месячной давности не заживала. Гноилась. Значит, к доктору он не ходил. К доктору с пулевой раной ходят только те, кому нечего бояться.
— Вера, ремень, — сказал я.
Другого ремня, кроме портупеи, не было. Вера, не задумываясь, расстегнула её на мне, вытащила и стянула японцу локти за спиной. Так быстро и туго, будто всю жизнь вязала японцев.
— Кто тебя послал? — спросила она по-японски.
Он посмотрел на неё снизу вверх. Потом засмеялся. Тихо, с присвистом.
И ответил по-русски, без акцента:
— Спросите у своих, барышня.
Сзади, со стороны города, послышались шаги. Тяжёлые, весёлые, в несколько человек. На вершину вышел Кречетов, за ним трое жандармов, запыхавшихся, с винтовками наперевес.
— Аркаша! Вера Андреевна! — Кречетов был румяный, как утром. — Ну вы даёте! Я с Орлиного гнезда смотрю — что такое, мой поручик на сопку лезет. Думаю, не иначе японца нашёл. Ну? Этот?
Он подошёл к пленному и посмотрел на него сверху. Японец перестал смеяться. Он лежал на боку со связанными локтями, щекой на снегу, и смотрел на Кречетова. Не на винтовки. Не на Веру. На Кречетова. Так смотрят не на врага. Так смотрят на знакомого, которого не ожидали встретить.
Кречетов это тоже видел. Я заметил, как у него дрогнула щека.
А потом японец рванулся.
Я не понял, как он это сделал со связанными локтями. Он перекатился, вскочил на колени, на ноги и бросился к краю, туда, где склон обрывался к заливу. Это было бессмысленно. Связанный, раненый, по обледенелому склону он бы не ушёл. Он бы скатился вниз и сломал шею.
Кречетов выстрелил ему в спину. Дважды.
Японец упал лицом в камни, у самого края, и больше не двигался.