В секционной, на столе, у поручика Лунина в желудке был аконит. Немного. Ровно столько, чтобы ослабеть и не сопротивляться. Яд, с которого начинается его смерть. Я думал, что его подсыпали в чай японцы, в ателье или у маяка, в последний вечер.
А его, может быть, подливали ему по-дружески. За здоровье.
Я закрыл фляжку и положил её обратно в карман шинели. Не выбросил. Это была улика. Единственная, которую можно положить на стол командующему.
Но этого было мало. Фляжку можно купить в любой лавке. Монограмму можно выгравировать любую. Коньяк можно налить и отравить кому угодно, а потом подарить, сказав: от лучшего друга. Сабуров спросит: где доказательство, что отравил он? Где японец, который передал ему яд? Где их рукопожатие?
Я сидел у лампы до утра. Язык отходил медленно. Сначала кончик, потом края.
Седьмого ноября меня будут венчать в Успенском соборе. Лучший друг будет держать надо мной венец. Стоять у меня за спиной.
Там для этого есть место.
Записку принёс китайчонок, который продавал на углу Светланской жареные каштаны. Сунул мне в руку вместе с кульком, поклонился и убежал, не взяв денег.
Каштаны были горячие. Записка, сложенная вчетверо, тоже была тёплая. Карандашом, по-русски, без ошибок, почерком человека, который выучил буквы взрослым и пишет каждую отдельно, как рисует:
«Сто семнадцать. Завтра в шесть. Семёновский базар, чайная "Счастливый журавль". Один. Л.»
Было одиннадцатое октября. Над Золотым Рогом стоял сухой осенний ветер, и с сопок летели дубовые листья, коричневые, жёсткие, как обрывки старых писем. На Светланской мальчишки-газетчики кричали про Вторую эскадру. Дней десять назад она ушла из Либавы. В ночь на девятое, в Северном море, у Доггер-банки, она открыла огонь по английским рыбакам, приняв их траулеры за японские миноносцы. Один траулер потопила, двоих рыбаков убила. Англия грозилась войной. Газетчики кричали об этом весело, как кричат о пожаре на другом берегу.
Я знал, куда идёт эта эскадра. Я знал, где она будет через семь месяцев. Я стоял на углу с кульком каштанов и запиской от человека, который продал Веру хунхузам, и думал, что всё, что я знаю, не стоит одного кулька каштанов. Потому что эскадру я спасти не мог. А себя, может быть, мог.
Вера прочла записку дважды.
— Л., — сказала она. — Ли. Он же уехал из Артура.
— Он просил место на джонке. Когда будет совсем плохо.
— Значит, там стало совсем плохо.
Она отдала мне записку.
— Он пишет: один.
— Он много чего пишет.
— Я пойду, — сказала Вера.
— Он пишет: один.
Вера посмотрела на меня тем взглядом, которым смотрела на Ольгу Николаевну у рояля на Покров. Долго, без выражения, как смотрят на фотографию, которую ещё рано ретушировать.