— Хорошо, — сказала она. — Один.
Это значило: я буду рядом, но ты меня не увидишь.
Деньги я взял в Русско-Китайском банке, со счёта поручика Лунина. Пятьсот рублей. Почти всё, что у него было. Кассир, пожилой немец в нарукавниках, пересчитал их дважды и спросил, не на свадьбу ли. Весь город уже знал про седьмое ноября.
— На подарок, — сказал я.
— Невесте?
— Себе.
Он не понял и на всякий случай улыбнулся.
Семёновский базар к вечеру пустел. Торговцы снимали с лотков рыбу, капусту, мешки с бобами, гроздья сушёных кальмаров, связки чеснока. Пахло рыбой, гнилой капустой и дымом от жаровен, на которых китайцы пекли лепёшки. Над базаром кружили чайки и кричали, как газетчики. За базаром начиналась Миллионка: дома, дворы, переходы, лестницы, галереи, всё вперемешку, всё в вывесках, тряпках, верёвках с бельём. Город в городе. Полиция заходила сюда только вдесятером.
Чайная «Счастливый журавль» оказалась маленькой комнатой на втором этаже, над лавкой гробовщика. Внизу сохли некрашеные гробы. Наверху пахло жасминовым чаем и опиумом. Я поднялся по скрипучей лестнице и сел за единственный столик у окна. Окно выходило на двор, узкий, как колодец.
Ли пришёл ровно в шесть. Я узнал его по бородке. Всё остальное было другим. Европейский пиджак, котелок, трость. Он был похож на компрадора, который ведёт дела с английскими пароходными компаниями и ни разу в жизни не продавал женщин хунхузам.
Он сел напротив. Поклонился, как тогда, во дворе госпиталя. Неглубоко, по-приятельски.
— Ваше благородие. Вы живы. Я рад.
— Ты тоже жив.
— Я всегда жив, — сказал Ли. — Это моя профессия.
Хозяин поставил перед нами чайник и две чашки без ручек. Ли налил мне, потом себе. Отпил. Посмотрел в окно, во двор.
— Артур скоро упадёт, — сказал он. — Японцы взяли гору. Не большую, маленькую. Но с неё видно часть гавани. Там стало совсем плохо. Я ушёл на джонке. Не на вашей. На своей. Ваша бумага мне не понадобилась. — Он улыбнулся. — Пока.
— Что у тебя?
Ли вынул из-под стола деревянную коробку из-под сигар. Положил на стол. Не открыл.
— Ямада хранил её в Чифу, — сказал он. — У одного торговца сушёной рыбой. Его человек. Торговец всё хранил для Ямады: письма, деньги, бумаги. Эту коробку тоже. Торговец умер в августе. Холера. Я был рядом. — Ли пожал плечами. — Курица не спрашивает.
— Откуда ты знаешь, что там?
— Я посмотрел. Я всегда смотрю, что продаю. — Ли подвинул коробку на вершок ко мне. — Там вы, ваше благородие. Кабинетный портрет. И кое-что ещё. Ямада знал, что делать с этой пластинкой. Ямада никогда ничего не выбрасывал. Он говорил: хороший негатив дороже золота. Золото можно потратить один раз.