— Это и был прохожий.
Я вернулся к Ли.
Он сидел на камнях, привалившись к стене, и смотрел прямо перед собой. Котелок съехал набок. Трость лежала рядом. Крови не было. Почти. Я расстегнул ему пиджак, рубашку и повернул его на бок, к свету из окна чайной.
Под левой лопаткой, между седьмым и восьмым ребром, в четырёх сантиметрах от позвоночника, была ранка. Маленькая, сантиметр. Не щель, как от ножа. Звёздочка. Три луча из одной точки.
Трёхгранный клинок.
Я знал эту рану. Я видел её на пленном в январе, в Корейской слободке. Я видел её на столе в секционной, на теле поручика Лунина. Я описывал её в протоколе, слово в слово: «рана трёхлучевой формы, длина лучей около восьми миллиметров». Восемь миллиметров. Я потом проверил пальцем. Мне нужно было точное число.
Раневой канал шёл снизу вверх. Так бьёт тот, кто ниже ростом. Или тот, кто бьёт не замахиваясь, от бедра, опущенной рукой, когда стоит совсем рядом. Когда кладёт другую руку на плечо. Когда извиняется.
Ли был ещё жив. Я слышал, как у него в груди булькает при каждом вдохе. Он повернул голову и посмотрел на меня. Узнал.
— Ваше благородие, — сказал он очень тихо. По-русски. — Вы платите.
— Молчи. Кто это был?
Ли улыбнулся. Кровь пошла у него изо рта, тёмная, пенистая.
— Курица, — сказал он. — Не спрашивает. Кто съест.
И больше ничего не сказал.
Я сидел рядом с ним на камнях, пока не пришёл городовой. Потом ещё двое. Потом пристав. Пристав спросил, кто убитый. Я сказал: купец из Чифу. Пристав спросил, что я тут делаю. Я сказал: пил чай. Пристав посмотрел на меня, на коробку из-под сигар у меня под мышкой, на Веру с муфтой, и решил ничего больше не спрашивать. На Миллионке так решали все.
У Ли во внутренних карманах нашли конверт с пропуском. Конверта с деньгами не было. Пятьсот рублей ушли через арку вместе с человеком в тёмном пальто. Он не взял коробку. Он не знал, что коробка у меня. Или знал, но не успел. Или ему нужна была не коробка, а Ли. Тот, кто знал, где лежала пластинка, и мог рассказать, у кого её купил.
Курица не спрашивает.
Лабораторию Ямады опечатали в январе жандармы. Ключи от неё были у Кречетова. Лаборатории у Веры не было. Лаборатория нашлась там, где я её не искал.
Доктор Морского госпиталя, Платон Андреевич Кольцов, тот самый, что сидел рядом с Верой у Бахметьевых на Покров, полгода назад получил из Петербурга рентгеновский аппарат. Громоздкий, с трубкой, похожей на стеклянную грушу, с индукционной катушкой и аккумуляторами. Снимали на нём переломы и пули. Для проявки снимков при кабинете была тёмная комната. С красным фонарём, с ванночками, с проявителем и с фиксажем. Кольцов показывал её на Покров всем, кто соглашался слушать, с гордостью отца, который показывает новорождённого.