— Сколько?
— Пятьсот. И пароход до Шанхая. Сегодня ночью уходит норвежец. Мне нужна бумага от вашей полиции, что меня можно выпустить.
Я положил на стол конверт с деньгами и второй конверт, с пропуском, который выписал мне Сабуров два часа назад, ничего не спрашивая. Сабуров вообще перестал меня спрашивать. Он только смотрел поверх пенсне и подписывал.
Ли пересчитал деньги быстро, не вынимая из конверта, как считают кассиры, которые всю жизнь работали в банке. Убрал во внутренний карман. Пропуск прочёл внимательно, шевеля губами. Убрал в другой карман.
Потом наклонился ко мне через стол.
— Ещё одно, ваше благородие. Бесплатно. — Он помолчал. — Ямада в городе.
— Где?
— Не знаю. Это правда. Если бы знал, продал бы дороже. — Ли встал, надел котелок. — Он приехал месяц назад. Из Шанхая, на норвежском пароходе, с грузом риса. Он ищет то же, что и все сейчас. Куда пойдёт ваша эскадра. Где она будет брать уголь. Когда придёт. — Он взял трость. — Берегите себя, ваше благородие. Вы мне нравитесь. Вы платите.
Он поклонился и ушёл. Скрипнула лестница. Внизу хлопнула дверь лавки гробовщика.
Я открыл коробку. Внутри, в чёрной бумаге, в которую заворачивают фотографические пластинки, лежало стекло. Тяжёлое, плотное, тринадцать на восемнадцать. Я не стал разворачивать. На свету негатив можно испортить. Это я тоже знал с фотокурсов, с шестнадцати лет.
Я закрыл коробку и подошёл к окну.
Во дворе было уже темно. Ли шёл через двор к арке, в котелке, постукивая тростью по камням. Из арки навстречу ему вышел человек. Высокий или нет, я не разглядел. Тёмное пальто, шляпа. Он шёл быстро, как ходят люди, которые торопятся по делу. Они поравнялись. Человек в пальто чуть посторонился, пропуская Ли, как вежливый прохожий. Положил ему руку на плечо. Будто извинился, что задел.
И пошёл дальше. К арке, из которой вышел.
Ли сделал ещё два шага. Потом остановился. Потом сел на камни. Медленно, аккуратно, как садятся, когда устают. Как садился Прохор у кормового орудия.
Я не помню, как спустился. Помню гробы в лавке, белые, некрашеные, и гробовщика, который смотрел на меня с открытым ртом. Помню двор. Помню, как бежал к арке, и в арке было пусто, и за аркой был переулок, и в переулке было пусто, и только где-то далеко, на камнях, стучали каблуки. Быстро. С железным звоном на каждом шаге.
Подковки. Рубль пара, у Лейбовича на Светланской. Половина офицерского Владивостока.
Из темноты переулка вышла Вера. С браунингом в руке.
— Ушёл, — сказала она. — Он шёл через двор с той стороны, я видела только спину. Я не успела. Я думала, это прохожий.