Я не знал, когда меня убьют. Я знал только как.
Я сам делал вскрытие.
Замок открылся с третьего раза. Как моя машина.
Вера держала фонарь с красным стеклом, прикрывая его полой шубки, а я ковырял в скважине ключом, который она сделала по восковому слепку. Ключ был грубый, самодельный, и замок сопротивлялся, будто знал, кого впускает.
Двор за домом Кунста был засыпан снегом, который выпал на днях и ещё не успел слежаться. Шёл второй час ночи. Луны не было: она взойдёт позже, узким огрызком над Чуркиным. Темнота была нам на руку. В отсвете уличного фонаря я различал склад с дровами, сарай, низкая пристройка с маленьким оконцем, закрашенным изнутри чёрной краской. Лаборатория. Прохор остался у ворот, в тени, с наганом за пазухой и со свистком в зубах. Он сам напросился.
— Я, ваше благородие, при вас пятый год. И при барышне тоже, — сказал он, когда я попытался его отговорить. — Куда вы, туда и я. Никак невозможно иначе.
Замок щёлкнул.
Внутри пахло так, как пахнет в старых лабораториях: уксусом, эфиром, серой и чем-то сладким, химическим. Вера закрыла за нами дверь и открыла фонарь. Красный свет залил тесную комнату, и она стала похожа на внутренность человека, какой её видят хирурги. Полки, полки, полки. Ванночки на столе. Бутыли с притёртыми пробками. Над столом натянута верёвка, и на ней прищепками висят отпечатки, сохнут. В углу — железная лестница на чердак.
— Не трогай ничего голыми руками, — сказала Вера и бросила мне нитяные перчатки. — Он поймёт.
Я надел. Мне было не привыкать. Я десять лет не трогал ничего голыми руками.
На полках стояли деревянные ящички, длинные, узкие, с прорезями внутри. В каждой прорези — стеклянная пластинка. Негатив. Ящички были подписаны тушью, иероглифами. Вера шла вдоль полок, подносила фонарь и читала, шевеля губами.
— Ты читаешь по-японски, — сказал я. Это было не очень умно с моей стороны.
Она остановилась и посмотрела на меня через плечо.
— Я выросла в Нагасаки, Аркадий. Отец двенадцать лет служил в консульстве. У меня была японская няня. Я говорила по-японски раньше, чем по-русски. Ты это знаешь. Ты сам меня Сабурову рекомендовал.
— Забыл.
— Ты много чего забыл за три дня.
Она пошла дальше. Я шёл за ней и смотрел на её руки в нитяных перчатках, как они касаются ящичков, бережно, быстро, без лишних движений. Так касаются тел хорошие патологоанатомы.
— «Россия», — читала Вера. — «Громобой». «Рюрик». «Богатырь». Это крейсера, все четыре. Девятьсот третий год, у Эгершельда, с разных ракурсов. Это батареи на Русском. Это Посьет. Это Шкотово. — Она вынула пластинку и посмотрела на свет. — Это бухта Улисс, вид сверху, с сопки. Видишь, вон там вешки? Это фарватер.