— Сколько их было?
— Лам? Шестеро. — Он помолчал. — И с ними старший. В очках. Казак мне ещё сказал: чудной лама, ваше высокоблагородие, на верблюде едет, а руку правую на перевязи держит. Видать, с верблюда упал.
Вера медленно положила ленту на стол, рядом с рукой мёртвого.
На льду Золотого Рога, два месяца назад, я выстрелил в человека в круглых очках и видел, как его рука взметнулась к правому плечу.
В правое плечо всегда попадают не те. А доходят те.
— Ямада, — сказала Вера.
Я накрыл мёртвого рогожей. Бережно, до подбородка, потом с головой. У него были мать, или жена, или сестра, которая ждала его сейчас где-нибудь в Нагасаки, или в Хиросиме, или в Токио, и не знала, что он лежит под рогожей в Харбине, с чужим именем в больничной книге и со своими пальцами на горле.
В подвале было тихо. За стеной капал ледник.
— Ротмистр, — сказал я. — Когда ближайший поезд на Цицикар?
— Завтра в шесть утра. Воинский. С полусотней заамурцев и вагоном пироксилина для путейцев. — Он усмехнулся. — Меня всегда смешит. Они везут взрывчатку через полмира, а мы её везём туда же в теплушке.
На вокзале в тот вечер мне отдали телеграмму. Из Владивостока, на моё имя, до востребования. Три слова.
«Как лама кречетов».
Шутка. Добрая, дружеская шутка про ламу, которого надо привезти в собрание.
Телеграфист в окошке, прыщавый юноша в нарукавниках, сказал, что копию телеграммы сегодня уже один раз спрашивали. Человек в штатском. Показал бумагу и спросил, получена ли телеграмма адресатом и в какой гостинице адресат остановился.
— И вы сказали?
— Так положено, ваше благородие. Бумага была правильная.
Шутка дошла до Харбина за полдня. А вместе с ней дошёл и адрес, по которому её читают.
Степь горела.
Не вся, конечно. Полосами. По горизонту тянулись низкие оранжевые линии, над ними стоял серый дым, а за ними оставалась чёрная земля, тёплая и голая, с белыми скелетиками прошлогодней травы. Весной здесь жгут сухую траву, чтобы росла новая, и ветер сам решает, куда идти огню.
Из вагона мы вышли на разъезде, не доезжая Цицикара. Разъезд был похож на остров: каменная будка, водокачка, казарма заамурцев с бойницами и два тополя, единственные деревья на сто верст вокруг. Вокруг была степь, жёлтая, плоская, с синими пятнами солончаковых озёр, и небо было таким большим, что хотелось пригнуться.
Ласточкин дал нам корнета Горбатова и пятерых заамурцев. Корнету было лет двадцать два, у него были розовые уши и громкий смех, и он мечтал о войне так искренне, как мечтают о женщине, которую видели только на открытке. Ещё нам дали проводника, китайца Ли, неопределённого возраста, с редкой бородкой и в лисьей шапке. Ли знал степь, караванные тропы, колодцы и монгольский. И забирал себе половину всего, что ему давали на дорогу, и не прятал этого. Ласточкин сказал, что это хороший знак: честный вор надёжнее нечестного святого.