Ли стоял рядом и держал свою лошадку за повод. Никто в него не стрелял.
Я выхватил наган. Курок большим пальцем. Щёлкнуло. Человек, который тащил Веру за ноги в кусты, был в тридцати шагах. Я выстрелил. Он упал. Я не думал. Я не знал, куда попал. Он упал, и всё.
Другой подхватил Веру под мышки, как мешок, и исчез в тальнике.
Я выстрелил ещё раз, в кусты. Потом ещё.
И тут подо мной упала лошадь.
Я успел выдернуть ноги из стремян. Это тело Лунина успело, а не я. Я всё ещё думал, куда попала моя пуля. А тело уже катилось в сторону, под берег, в мёртвую зону, куда не доставали пули с дальнего берега.
Рядом со мной скатился Прохор. Он держал левую руку правой, и между пальцами у него текло.
— Цел, ваше благородие? — спросил он.
Не о себе. Обо мне.
Бой кончился быстро, как все настоящие бои. Корнет Горбатов выбрался из-под лошади и отстреливался из револьвера с таким видом, будто всю жизнь только этим и занимался. Трое уцелевших заамурцев били из винтовок по кустам. Потом из тальника перестали отвечать. Где-то вдалеке застучали копыта, много копыт. Уходили на север, к реке.
И стало тихо. Только ветер шуршал сухой травой наверху.
Веры не было. Ли не было. На песке лежала её меховая шапка.
И тот, в кого я стрелял.
Я подошёл к нему, потому что не мог не подойти. Китаец, молодой, лет двадцати пяти. Пуля вошла ему в грудь, слева, в четвёртом межреберье, чуть кнаружи от грудины. Сердце. Он умер раньше, чем упал. Я знал это так же точно, как знал своё имя. Вернее, точнее, чем своё имя. С именем у меня сейчас были сложности.
У него были красивые руки. Длинные пальцы, чистые ногти. Может, он играл на чём-нибудь. На двухструнной скрипке, например. Той, что плачет через нос.
Я десять лет описывал огнестрельные ранения. Ни одного из них я не наносил сам.
Теперь одно было.
— Ваше благородие, — сказал Прохор за спиной. Голос у него был спокойный, как всегда. Только тише. — Вы уж на него не смотрите. На первого никогда не смотрите. Он потом сам придёт, ночью. А вы сейчас на меня лучше гляньте. Меня, кажись, сломали.
Я обернулся.
Левое предплечье у Прохора было согнуто там, где сгибаться не должно. Пуля прошла насквозь чуть ниже локтя, и на выходе из раны торчал острый белый край кости. Кровь текла, тёмная, ровно. Не била. Значит, артерия цела. Пальцы шевелились. Значит, целы и нервы.
Открытый перелом обеих костей предплечья. В степи. В двадцати верстах от ближайшего фельдшера. В тысяча девятьсот четвёртом году, когда антибиотики были фантастикой, а фантастика ещё не придумала слова «антибиотик».
— Прохор, — сказал я. — Сейчас будет больно.