На фотографических курсах, которые я в шестнадцать лет посещал целый месяц, пока не бросил ради девочки из параллельного класса, нам показывали, как снимали в старину в темноте. Магниевая вспышка. Порошок магния насыпали в желобок на палочке, поджигали кремнём, и он вспыхивал так, что люди на старых групповых снимках все до одного щурились.
На столе у Ямады, рядом с ванночками, я видел такой желобок. Я видел его, когда Вера открывала фонарь. Длинная деревянная ручка, металлический лоток, кремнёвое колёсико.
Я нащупал край стола. Ванночка. Бутыль. Пальцы наткнулись на деревянную ручку.
— Вера, — сказал я в темноту. — Закрой глаза.
— Что?
— Закрой глаза!
Я закрыл свои, поднял лоток над головой и крутанул колёсико.
Мир стал белым. Даже сквозь веки. Даже сквозь ладонь, которой я прикрылся. Магний вспыхнул с шипением, как сотня спичек разом, и комнату залило светом, которого в 1904 году не видели нигде, кроме фотоателье и молний. Кто-то закричал по-японски. Не от боли. От слепоты.
Я открыл глаза. Пока ещё было светло от гаснущего магния, я увидел всё. Японец с мечом стоял в метре от Веры, закрыв лицо локтем, слепой, как новорождённый котёнок. Второй, в дверях, держался за глаза обеими руками. Третьего не было — его уложила первая пуля Веры, он лежал на пороге лицом в снег.
А в глубине двора, у ворот, стоял Ямада. Он смотрел не на вспышку. Он, видимо, отвернулся заранее, как фотограф, который знает, что сейчас будет. Он смотрел на меня.
Вера выстрелила в японца с мечом. Он упал. Я выстрелил в того, что в дверях, и, наверное, первый раз в жизни попал — он сложился пополам и сел в снег. Я не почувствовал ничего. Ни ужаса, ни торжества. Я почувствовал это потом, ночью. А тогда я просто подумал: проникающее ранение брюшной полости, нужна операция в течение двух часов, иначе перитонит.
Ямада развернулся и побежал. Не к воротам. К пристройке, к пожарной лестнице, наверх.
— Прохор! — крикнул я, выскакивая во двор.
Прохор лежал у ворот, в снегу, лицом вниз. Я перевернул его. Дышал. На затылке шишка, рассечённая кожа, кровь. Ударили сзади, чем-то тупым и тяжёлым. Очнётся с головной болью и с очень плохим настроением.
— Живой, — сказал я Вере. — Догоняем.
Ямада был уже на крыше пристройки. Оттуда — на крышу дома Кунста, железную, крутую, заснеженную. Он бежал по ней легко, как по тротуару, будто всю жизнь только и делал, что бегал по крышам. Может, так оно и было.
Я полез следом. Лестница была ледяная, перекладины жгли ладони через перчатки. Шашка цеплялась за каждую перекладину. На середине я её отстегнул и бросил вниз. Лунин бы не простил. Лунина здесь не было.