Он разбежался и прыгнул.
Я выстрелил. Пуля попала — я видел, как его дёрнуло в воздухе, как рука взметнулась к плечу. Он упал на край льдины на той стороне полыньи, наполовину в воду. Выкарабкался. И побежал дальше, в пар, в туман над открытой водой, к тёмному силуэту ледокола, стоявшего у причала.
Я выстрелил ещё раз, в туман. Потом ещё. Наган щёлкнул вхолостую.
Лёд подо мной хрустнул.
Я слишком близко подбежал к краю. Тонкий молодой лёд у полыньи, ещё не схватившийся как следует, треснул, как стекло, и моя нога ушла в воду по колено. Холод ударил так, что я закричал. Вода Японского моря в январе подо льдом — минус полтора, минус два. Солёная, она не замерзает и при минусе. Через пятнадцать минут переохлаждение, через тридцать — смерть. Я это тоже описывал в заключениях.
Что-то дёрнуло меня назад. Вера схватила меня за портупею обеими руками и тянула на себя, упираясь каблуками в лёд. Мы повалились вместе, и я оказался на ней, лицом к её лицу, в сантиметре от её губ, и от неё пахло морозом, порохом и чем-то сладким, химическим, как в фотолаборатории.
Мы лежали так секунду. Может, две. Потом она меня оттолкнула.
— Вставай. Ногу разотри снегом, а то отморозишь.
Снегом растирать нельзя, хотел я сказать. Это миф, это повреждает кожу, надо согревать постепенно. Я ничего не сказал. В девятьсот четвёртом году растирали снегом, и спорить было не время.
На набережной загремели сапоги, замелькали фонари. Жандармы. Человек десять. И впереди, огромный, в шинели нараспашку, с наганом в руке — Кречетов.
— Аркаша! Вера Андреевна! Живы? — Он спрыгнул на лёд и подбежал к нам. — Я у Бахметьевых в карты играл, слышу — стрельба на Светланской. Бегом сюда. Кто? Ямада?
— Ушёл, — сказала Вера. — Ранен. Туда, к ледоколу.
— Найдём. — Кречетов повернулся к жандармам. — Унтер, оцепить причал! Ледокол обыскать! Каждую шлюпку! — Потом снова к нам. — Что в лаборатории?
Вера посмотрела на меня. Я посмотрел на неё.
— Пластинки, — сказал я. — Много. Крейсера, батареи.
— Отлично! Всё изымем, всё в управление. — Кречетов хлопнул меня по плечу. — Ну, Аркаша! Второй раз за три дня! Тебя к Владимиру представят!
Он ушёл командовать. Мы с Верой остались на льду. Она молчала. Калька с минными заграждениями лежала у неё за корсажем. Об этом Кречетову она не сказала. И я тоже.
От Бахметьевых до Светланской было десять минут быстрым шагом. Он прибежал через пять.
Прохора мы отвезли домой на извозчике. Он очнулся по дороге, долго ругался, потом извинялся за то, что ругался при барышне, потом опять ругался. Дома я промыл ему рану, наложил три шва обычной швейной иглой, прокалённой на свечке, и шёлковой ниткой, вымоченной в водке. Прохор не пикнул. Вера держала лампу и смотрела на мои руки.