Корень борца. Аконит.
Наверху, у фанзы, на снегу сидел казак с обмороженными щеками, тот самый, что спрашивал про японские глаза. Он держался за плечо, и между пальцами у него сочилось красное. Над ним стоял унтер и говорил: «Терпи, терпи, сейчас фельдшера пришлют». Фельдшера, как я понял, должны были прислать к вечеру.
Я опустился рядом на колени и отвёл его руку. Пуля вошла в мякоть плеча спереди и вышла сзади, над лопаткой. Сквозное. Кость цела, крупные сосуды целы, иначе он бы уже не сидел. Кровь тёмная, течёт, а не бьёт.
— Жить будешь, — сказал я. — Плясать тоже. Как звать?
— Федот, ваше благородие.
— Терпи, Федот.
Я отрезал от его же рубахи две полосы, сложил подушечками, прижал к входному и выходному отверстию и перетянул крест-накрест поясом. Руки работали сами, быстро, как десять лет работали в секционной. Только там никто не дышал мне в лицо и не смотрел снизу с таким доверием, будто я Господь Бог.
Унтер смотрел на меня, открыв рот.
— Ваше благородие, вы что, по медицинской части учились?
— В книжке прочёл.
Я уже второй раз за день говорил про книжку. Скоро мне придётся её написать, чтобы было на что ссылаться.
Федот поймал мою руку здоровой рукой и вдруг поцеловал её. Я выдернул руку, и мне стало стыдно — не за него, а за себя. В моём времени людям, которые спасают жизнь, руки не целуют. Им пишут жалобы, если что-то пошло не так.
Вечером ко мне пришла невеста.
Прохор доложил о ней шёпотом, с таким лицом, будто доложил о генерал-губернаторе, и я едва успел надеть мундир. Она вошла вместе с матерью, полной дамой в лисьей ротонде, которая сразу села у печки и сделала вид, что её тут нет.
Ольга Николаевна Бахметьева. Двадцать два года. Светлые волосы под меховой шапочкой, румянец от мороза, серые глаза, в которых было столько тревоги и столько любви, что мне захотелось провалиться обратно в двадцать первый век. Эти глаза смотрели не на меня. Они смотрели на человека, которого я вскрыл.
— Аркадий, — сказала она. — Говорят, вас ранили.
— Царапина.
Она взяла мою перевязанную руку обеими ладонями, осторожно, как берут птицу.
— Вы мне обещали, — сказала она тихо, чтобы не слышала мать. — Вы обещали, что, если будет война, мы объявим до Великого поста. Чтобы я была ваша невеста перед всеми, а не только перед вами.
Я не знал, что Лунин ей обещал. Я знал только, что через какое-то время — через неделю, через месяц, через год — она будет ходить к Токаревскому маяку в чёрном и бросать цветы в воду. Каждое воскресенье. До самой революции.
— Объявим, — сказал я. — Обязательно.
Она посмотрела на меня, и в её серых глазах что-то дрогнуло.