Я связал его его же поясом. Руки за спиной, туго, морским узлом, который знаю с детства, с отцовской лодки. Посадил спиной к камню у ручья. Он был без сознания, но дышал ровно, и пульс на шее был правильный.
Надо было звать своих. Я поднялся на край оврага. Фанза была метрах в трёхстах, наверху, оттуда шёл дым и доносились голоса.
— Сюда! — крикнул я. — Взял одного!
Никто не ответил. Ветер сносил голос. Я выругался и полез наверх по склону. Две минуты. Может, три. Наверху я увидел Кречетова — он шёл мне навстречу с наганом в руке, раскрасневшийся. За ним бежали двое жандармов.
— Аркаша! Жив? Где он?
— Внизу. У ручья. Связан. Живой.
— Ну, Аркаша! Ну, молодец! — Он хлопнул меня по плечу. — Двоих в фанзе положили, а третий с пулей в животе до вечера не доживёт. Только твой и остался!
Мы спустились в овраг вчетвером: у ручья нас догнал Прохор. Откуда он тут взялся, я не понял. Он шёл по моим следам, задыхаясь, с моей фуражкой в руке.
— Ваше благородие, фуражку-то обронили!
Я его не слушал. Я смотрел на камень у ручья.
Японец сидел там, где я его оставил. Спиной к камню, со связанными руками. Голова его была опущена на грудь, будто он заснул.
Я приподнял ему подбородок. Глаза были открыты. Пульса не было.
Я перевернул его на бок. В чёрной стёганой куртке, на спине, под левой лопаткой, была маленькая дырочка. Я разрезал куртку его же ножом. На смуглой коже, между седьмым и восьмым ребром, в четырёх сантиметрах от позвоночника, была рана. Маленькая, восемь миллиметров.
Трёхлучевая. Звёздочкой.
Я смотрел на неё и не мог отвести глаз. Я видел её позавчера вечером. В секционной, при электрическом свете, на спине человека, в теле которого теперь стоял.
— Кто его? — спросил Кречетов за моей спиной. Голос его был спокойный. Удивления в нём не было.
— Не знаю.
— Свои же, — сказал Кречетов. — Японцы своих не оставляют живыми, чтобы не болтали. Где-то тут ещё один бегал. Унтер, обыскать овраг!
Жандармы разбежались по оврагу. Прохор стоял рядом со мной и крестился, держа мою фуражку у груди. А наверху, на краю оврага, остановились санки, и из них вылез подполковник Сабуров. Он посмотрел вниз, на нас, на мёртвого японца, и ничего не сказал.
Я огляделся. Три минуты. Человек со связанными руками у ручья. Снег вокруг истоптан моими следами, следами японца, следами Кречетова, жандармов, Прохора. Кто угодно мог спуститься сюда, пока меня не было. Кто угодно мог подойти к нему сзади.
Отпустили и в спину, сказал Михалыч. Так свои убивают.
В кармане шинели у меня лежал свёрток. Я нащупал его пальцами. Сухая бумага, а в ней что-то твёрдое, похожее на корешки. Я не стал его вынимать. Я и так знал, что там. Нюх судмедэксперта не обманешь: от свёртка шёл тот самый горьковатый запах сушёной травы, который я поймал позавчера в желудке поручика Лунина.