О «Громобое» говорили все. Вчера крейсер, только что вышедший из ремонта после августовского боя, сел на камни в заливе Посьета, на учебном походе. Два месяца чинили, а теперь опять в док. Николай Ильич стучал пальцем по столу и говорил, что эти камни знает каждый мичман, что их на всех картах, что у него в восемьдесят седьмом году на этом самом месте сел транспорт, и что тогда командира отдали под суд, и правильно сделали.
— Это ещё что, — сказал он, и глаза у него стали молодые. — Вот у нас в семьдесят девятом, на клипере «Разбойник», был лейтенант Гарденин. Шёл в тумане проливом. Туман — ни зги. А лоцман-японец говорит: тут камень, господин лейтенант, левее надо. А Гарденин ему: что ты мне рассказываешь, у меня карта Адмиралтейства. И пошёл правее. По карте.
— И что? — спросил кто-то.
— И сел. На камень, которого на карте не было. — Николай Ильич довольно откинулся на спинку стула. — А японец потом сказал: камень, господин лейтенант, на карту не смотрит. Он лежит, где лежит.
Все засмеялись. Я тоже. Камень на карту не смотрит. Я знал, где лежит мой камень. Я не знал только, когда на него сяду.
Кречетов встал в девятом часу, когда пироги съели и подали чай. Постучал ножом по бокалу. Все замолчали.
— Господа! — сказал он. — Николай Ильич! Анна Павловна! Позвольте мне, как лучшему другу этого человека, — он положил мне руку на плечо, тяжёлую, тёплую, — сказать то, что он сам сказать стесняется. Вы все знаете, что поручик Лунин полгода ходил под пулями. Мост на Нонни. Артур. «Новик». Мы его, господа, похоронили. Я сам свечку ставил. А он взял и вернулся. И вернулся он, господа, не к нам. Он вернулся к своей невесте.
Он повернулся к Ольге. Ольга сидела у рояля, очень прямо, и смотрела не на Кречетова. На меня.
— Ольга Николаевна, — сказал Кречетов. — Он поручил мне сказать, что просит назначить день.
Тишина стала такая, что было слышно, как в самоваре потрескивают угли.
Я ничего ему не поручал. Он это знал. Я это знал. Ольга, кажется, тоже это знала. Она смотрела на меня, и в её взгляде был вопрос. Не «да или нет». Другой. «Это вы? Или он за вас?»
Если откажешься, сказала Вера, тебя убьют на неделе.
Я встал.
— Ольга Николаевна, — сказал я. И голос у меня был не Лунина и не мой, а какой-то третий. — Я прошу вас назначить день.
Ольга встала тоже. Подошла ко мне через всю комнату, через тридцать человек, и остановилась в шаге.
— Седьмого ноября, — сказала она. — В воскресенье. До поста.
И протянула мне руку. Я поцеловал её. Рука была холодная.
Все захлопали. Анна Павловна заплакала. Николай Ильич крикнул, чтобы несли шампанское. Батюшка из Успенского собора сказал, что седьмое число хорошее, что венчать будет сам. Кречетов обнял меня, оторвал от пола, поставил обратно.