— Ушёл бы, — сказал Кречетов и сунул наган в кобуру. — Видали, как прыгнул? Ловкий, гад. Пошли, ребята, обыщите его.
Я подошёл к телу и сел рядом на корточки. Две раны на спине, обе под левой лопаткой, на ладонь одна от другой. Кречетов хорошо стрелял. Лучше, чем говорил.
Локти у японца были по-прежнему стянуты моей портупеей. Он не освободился. Он просто встал и побежал. Связанный. К обрыву. Как будто ему было всё равно, куда бежать, лишь бы не оставаться здесь. С нами. С ним.
Нож лежал в снегу, там, куда отлетел. Руки у мёртвого были пустые.
Из-за пазухи жандармы вытащили всё, что там было. Огрызок карандаша. Кусок лепёшки. Чётки из тёмного дерева, гладкие, тяжёлые, пахнущие сандалом. И сложенную вчетверо бумажку, исписанную столбиками иероглифов.
Кречетов протянул руку за бумажкой. Вера оказалась быстрее.
— Я прочту, Евгений Саввич. Вы же не читаете.
Он улыбнулся. Улыбка у него была прежняя, широкая, весёлая. Только глаза не улыбались.
— Читай, Вера Андреевна. Читай. Вслух.
Вера посмотрела на бумажку, потом на меня. Я видел, как она решает, и видел, что решила.
— Счёт, — сказала она. — Лавочный. Рис, соевая паста, керосин. И сколько он кому должен.
— Ну и ладно, — сказал Кречетов и отвернулся к заливу. — Отходят, гляди-ка. Постреляли и отходят.
Корабли действительно уходили длинной цепью на юг, к Аскольду, оставляя за собой чёрную полосу воды. Внизу, в долине Объяснения, что-то горело, и столб дыма стоял прямо, как свечка, потому что ветер вдруг стих.
На камне, где стоял японец, снег был утоптан до льда: он топтался тут долго, может, с утра. Рядом лежали окурки дешёвых папирос, такие курили грузчики в порту. Шесть штук.
И ещё одна вещь. У самого камня в снегу были другие следы. Не его. Сапоги побольше, с подковкой на каблуке. Следы шли от камня вниз, по склону, к городу. Свежие, с острыми краями. Сегодняшние.
Кто-то был тут утром вместе с ним. Привёл его сюда, показал место и ушёл вниз до того, как начали стрелять.
В сапогах с подковкой. Такие подковки ставил на Светланской сапожник Лейбович, и стоили они рубль пара. Простой грузчик таких не носил.
Я посмотрел на сапоги Кречетова. Хромовые, отличные сапоги. С подковками.
Потом посмотрел на свои. Тоже с подковками.
Потом на жандармские. С подковками.
Половина офицерского Владивостока ходила к Лейбовичу. Это была не улика. Это была мода.
Вниз мы спускались молча.
На Воронцовской улице, в Матросской слободке, у маленького деревянного дома стояла толпа. В стене была дыра, круглая, с рваными краями. Из дыры шёл пар. Внутри ещё топилась печь.