— Вы надолго? — спросила Ольга.
— Не знаю. Как получится.
Это была правда. Сабуров выдал мне командировочное в Харбин, «для сношений с чинами Заамурского округа пограничной стражи», и сказал словами всё остальное. Что записка с сопки про Нонни ушла телеграфом в штаб армии и что там её прочли, покивали и положили в папку к сотне таких же. Что мосты на дороге охраняют заамурцы и что заамурцы обижаются, когда им присылают советчиков из крепости. И что он, Сабуров, никому из них не верит. И мне тоже.
— А мне почему?
— Вам тоже не верю, поручик. — Он протёр пенсне. — Но вы единственный, кто узнаёт японцев по ногам.
Вера ехала со мной. По бумагам она была сестрой милосердия и ехала в харбинский лазарет Красного Креста. В сером дорожном платье, в белой косынке, с красным крестом на фартуке, она была так похожа на настоящую сестру, что к ней на перроне дважды подходили спросить про вату. Ольга Николаевна посмотрела на неё один раз, коротко, и больше не смотрела.
Женщины видят друг друга насквозь, как рентген. Я это знал и в двадцать первом веке. В двадцатом, как выяснилось, тоже.
Кречетов пришёл провожать. Обнял меня, поцеловал руку Ольге Николаевне, её матери и, после секундной заминки, Вере.
— Аркаша, привези мне ламу, — сказал он. — Живого. Я его в собрании показывать буду за деньги.
И захохотал, и все засмеялись, даже мать Ольги Николаевны. Про лам я никому не говорил. Вера прочла записку при нём как лавочный счёт. Халат ламы висел на гвозде у Тана, и про него знали четверо.
Может, он просто шутил. За неделю до отъезда весь Владивосток только и говорил, что японцы ходят по Маньчжурии переодетыми: китайцами, корейцами, монголами, а одна газета написала, что и русскими бабами-мешочницами. Шутка про ламу лежала на поверхности.
Может.
Поезд тронулся. Ольга Николаевна пошла рядом с вагоном, потом быстрее, потом остановилась у края перрона и подняла руку. Не помахала. Просто подняла, ладонью ко мне, и так и стояла, пока перрон не ушёл за поворот.
Я сложил платок и сунул во внутренний карман, к часам. Левый карман, у сердца. Там теперь лежало всё, что мне не принадлежало.
До Харбина мы ехали четверо суток. В мирное время, сказал кондуктор, доезжали быстрее. Но в мирное время на каждом разъезде не стояло по эшелону с пушками, и воинские начальники станций не спорили до хрипоты, чей поезд важнее.
У нас было купе второго класса на троих. Прохор от купе отказался наотрез и спал в коридоре, на сундуке, поперёк двери, как сторожевой пёс. Внутрь он заходил только с чайником.
— Не прилично, — объяснил он. — Барышня.