Я смотрел на него и думал о другом мосте. О том, который в двухстах с лишним верстах отсюда, на запад, перешагивал реку Нонни. И о том, что лёд там тоже пока стоит.
Пока.
Ротмистр Заамурского округа Ласточкин оказался человеком лет сорока, сухим, жилистым, с лицом цвета степи и светлыми морщинками у глаз, куда не достаёт загар, потому что человек постоянно щурится. Он прочёл моё командировочное, сложил вчетверо и положил на стол, под чернильницу, как кладут счёт, который не собираются оплачивать.
— Из крепости, — сказал он. — И что же крепость хочет сообщить дороге?
— Что на Нонни взорвут мост. Когда тронется лёд.
— Это нам известно, поручик. Это нам известно с января. Из Мукдена сообщали, из Пекина сообщали, из Петербурга, верите ли, тоже сообщали. Взорвут Нонни, взорвут Сунгари, взорвут Хинганский тоннель. Мы стоим на каждом мосту. На Нонни у меня полурота. Казаки ходят разъездами до монгольских кочевий. Что ещё крепость нам скажет?
Вера сидела сбоку, в своей белой косынке, и молчала. Она вообще умела молчать так, что мужчины забывали, что она тут. Потом вспоминали, и бывало поздно.
— Скажите, ротмистр, — спросил я. — У вас в последние дни не было мёртвых лам?
Ласточкин посмотрел на меня долго. Морщинки у его глаз стали темнее.
— Откуда вы знаете?
Я не знал. Я просто думал о халате на гвозде у Тана и о том, что люди Ямады своих живыми не оставляют. В овраге у ручья. На сопке над Гнилым углом. Если где-то ходят ламы, среди них рано или поздно окажется мёртвый. Это не разведка. Это статистика.
— Предположил, — сказал я.
Ласточкин встал, взял фуражку.
— Пойдёмте. Только барышне, может, не надо. Там девятый день.
— Барышне надо, — сказала Вера и встала первой.
Мёртвый лежал в подвале больницы при дороге, в Новом городе. Моргом это называть было бы лестью. Каменная комната с ледником за стеной, деревянный стол, на столе рогожа, под рогожей человек. Пахло так, как пахнет на девятый день, если ледник за стеной тает. Ласточкин держал платок у носа. Прохор крестился. Вера стояла прямо, чуть побледнев, и дышала ртом.
А я, стыдно сказать, обрадовался. Как радуется знакомому запаху человек, который давно не был дома. За два месяца это было первое место, где я точно знал, что делать.
— Прохор, свечей. И водки.
— Водки, ваше благородие?
— Руки протереть.
Прохор посмотрел на меня с сомнением, но принёс и то и другое.
Я снял рогожу.
Халат с него уже сняли и положили рядом, сложенным. Жёлтый, с красным кушаком, как у того, что висел у Тана. Шапка островерхая. Чётки. Сапоги с загнутыми вверх носками, монгольские.