— Откуда вы знаете?
— Он меня учил, — сказала Вера. — С девочки, ещё в Нагасаки. Не аконитом. Ретушью. Но он всегда говорил: всё делается в своё время. Кисть кладут, когда лак подсох. Порошок сыплют, когда вода закипела.
Она повернулась ко мне.
— Мне нужно попасть в дом смотрителя раньше их.
Сабуров долго молчал. Потом сказал, что его люди будут на Эгершельде, у берега, в полуверсте от кошки, в сарае у рыбаков. Двенадцать человек, сани, лодка. Ближе нельзя: с маяка видно всю кошку и весь берег. По выстрелу или по фонарю.
— Полверсты по берегу да по кошке, да в прилив, — сказал Тюрин. — Это минут десять, ваше высокоблагородие.
— Значит, вам надо продержаться десять минут, поручик, — сказал Сабуров. — Вы ведь знаете, сколько это.
Смотрителя Токаревского маяка звали Игнат Савельевич Борщов, и он был отставной боцман, с лицом, похожим на якорную цепь, и с сыном десяти лет, Стёпкой. Жена у него умерла три года назад. Сабуров знал его по службе и сказал, что Борщов за деньги ничего не делает, а за дело сделает всё.
Утром девятнадцатого Тюрин отвёз Веру на Эгершельд, на санках, под мешками с углём. Борщов выслушал её, долго курил трубку. Потом сказал, что жандармский ротмистр давал ему пять рублей, чтобы он ушёл на ночь в город, и что он, Борщов, эти пять рублей уже пропил, как положено, но совесть не пропивал. Что он уйдёт, как велено. А барышня с мальчиком останется на чердаке, над кухней, где у него сохнут сети. Что в потолке кухни есть щель для печной трубы, и через неё всё видно и слышно.
— А мальчик зачем? — спросила Вера.
— А мальчика не прогонишь, — сказал Борщов. — Он сам не уйдёт. Он тут хозяин, когда меня нет. Японец его знает. Японец к нам ходил, летом ещё, рыбу покупал. Фотографию мне сделал, бесплатно. Меня и Стёпку. Добрый японец. Вежливый.
Вера посмотрела на фотографию на стене. Смотритель в бушлате, мальчик в картузе. Внизу, на белом поле, по-русски, тонкой кистью: «На добрую память».
Вечером девятнадцатого я надел сюртук.
Тот самый. Тёмно-синий, на шёлковой подкладке, с ярлыком «Портной И. М. Шапиро. Владивостокъ. Пекинская, 8». Он провисел в шкафу всё лето, пока я был в Маньчжурии, в Артуре и на Сахалине. Осенью я надевал его раз или два, по вечерам, в гости. Ямада просил, чтобы я пришёл не в мундире. Офицер в мундире у маяка вечером заметен с берега.
Я застегнул пуговицы. Последней — на левом обшлаге. Костяная, маленькая, пришита крепко.
Я подержал её пальцами и вспомнил протокол. «Одной пуговицы на левом обшлаге не хватало, нитки торчали, как будто её оторвали». Я сам это написал. Вернее, напишу. Вернее, написал через сто двадцать два года. Пуговица была на месте.