Пока.
Я надел поверх сюртука штатское пальто, то, в котором осенью ходил за мальчишкой из прачечной. Сунул наган во внутренний карман пальто. Перочинный ножик в правый жилетный. Часы в левый жилетный, на цепочке, поближе к сердцу. Платок в брючный. Не тот, с красными буквами. Тот остался у Прохора, в земле под Корсаковом. Обычный.
В кармане сюртука, во внутреннем, лежала квитанция № 117. Я положил её туда в январе, на второй день, и с тех пор не вынимал. Оборот был чистый.
Пока.
Кошка в отлив была чёрная, мокрая, в наледи, и по ней можно было пройти посуху, если смотреть под ноги. Справа и слева лежал лёд. Первый, декабрьский, серый, тонкий у берега и совсем тонкий дальше, где под ним ещё дышала вода. Амурский залив замерзал медленно, от краёв, как замерзает лужа. К Новому году он встанет весь. Пока стоял не весь.
Маяк стоял на конце кошки, белый, тёмный. Без огня. Война. Рядом с ним дом смотрителя, низкий, с одним светящимся окном.
Кречетов ждал меня у начала кошки, в шинели, с фонарём. Без фуражки, в башлыке, как солдат на посту.
— Пошли, Аркаша, — сказал он. — Он уже там. Я видел свет.
Мы пошли по кошке. Он впереди, я за ним. Лёд потрескивал по краям. Где-то далеко, на рейде, перекликались часовые на крейсерах. Над Амурским заливом стояли звёзды. Луны не было. Она взойдёт под утро, старая, ущербная, огрызком, как в ту январскую ночь, когда я гнался за Ямадой к ледоколу.
Я подумал, что ещё никогда в жизни не шёл туда, где меня убьют, зная, что меня там убьют. И подумал, что это неправда. Я шёл туда весь год.
В доме смотрителя пахло рыбой, дёгтем и печкой. Кухня была маленькая, с низким потолком, с железной трубой от печи, которая уходила в потолок, в чёрную щель. На столе, под лампой, стоял медный чайник. Две чашки. Блюдечко. На блюдечке тёмные кубики.
У стола сидел Ямада.
Он похудел. Очки те же, круглые, в золотой оправе. Правую руку он держал чуть согнутой, будто она так и не зажила с января. На нём был европейский костюм, чистый, и белая рубашка, и я подумал, что он одевался на эту встречу, как одеваются на похороны. На свои или на чужие.
Он встал. Поклонился. Коротко, одной головой.
— Аркадий Петрович, — сказал он. — Прошу. Садитесь. На улице холодно.
В кухне было жарко. Я снял пальто и повесил его на гвоздь у двери, рядом с верёвками смотрителя. Наган остался в кармане. В двух шагах. Я знал, что так и будет. В протоколе пальто не было: сюртук, жилет, сорочка.
Я сел. Кречетов остался у двери, за моей спиной. Я слышал, как он снял башлык и поставил фонарь на пол.
На плите шумел второй чайник, большой, железный. Вода закипала. Ямада снял его, налил в медный. Потом достал из кармана пиджака плоский серебряный портсигар. Папирос в нём не было. В нём лежали две бумажки, свёрнутые конвертиком, маленькие, белые, как порошки от головной боли. Ямада взял одну, развернул. Высыпал в чайник. Закрыл крышкой.