— Со мной?
— Он так написал. «С поручиком Луниным. Больше ни с кем». — Кречетов посмотрел на меня. Глаза у него были усталые, честные, светлые. — Он тебя уважает, Аркаша. Ты его трижды чуть не взял. Он таких уважает.
— Где?
— У Токаревского маяка. Завтра вечером, в восемь. В отлив, когда по кошке можно пройти. Смотритель на ночь уйдёт в город, я договорился. Ямада будет ждать в доме смотрителя. Ты, он и я. Больше никого, иначе он не выйдет. Он будет смотреть с маяка, кто идёт.
Он встал, надел фуражку.
— Я понимаю, что это может быть ловушка, — сказал он у двери. — Поэтому я иду с тобой. Я тебя прикрою. Как всегда.
Он ушёл. Я сидел и слушал, как он спускается по лестнице. Медленно. Без свиста.
Завтра было девятнадцатое декабря. Воскресенье.
По воскресеньям, говорил Семёныч, невеста в чёрном ходила к маяку и бросала в воду цветы. До самой революции.
Сабуров выслушал меня стоя, у окна, спиной ко мне. Вера сидела на стуле у двери и молчала. Тюрин стоял у печки.
— Он хочет вас убить, — сказал Сабуров, когда я кончил.
— Да.
— И вы хотите пойти.
— Вам нужно, чтобы они были в одной комнате, — сказал я. — Кречетов и Ямада. Вы сами сказали. Завтра они будут в одной комнате. Другого раза не будет.
Сабуров повернулся.
— Если я пошлю туда роту, они не выйдут. Если я пошлю туда двоих, их убьют. Если пойдёте вы один, убьют вас. Я видел это сто раз, поручик. Я знаю, как это бывает.
— Я тоже знаю, — сказал я. — Лучше, чем вы.
Он посмотрел на меня поверх пенсне.
Я не мог ему сказать, откуда. Я не мог сказать, что держал этот вечер в руках. Что описывал его по пунктам, в протоколе, в две тысячи двадцать шестом году, под электрическим светом, с Михалычем за спиной. Что знаю, что будет в чашке. Что будет на запястьях. Что будет с пальцами. Куда войдёт клинок и под каким углом. Я знал каждый шаг этого вечера так, как знают дорогу, по которой каждый день ходят на работу.
Я не знал только, чем он кончится. В протоколе об этом ничего не было. Протокол кончался там, где кончался он.
— Чай, — сказал я. — Будет чай с ёканом. В чае будет аконит. Немного. Чтобы я ослабел, чтобы онемели руки и я не мог сопротивляться. Потом меня свяжут. Потом будут спрашивать. Про негатив. Про то, кто ещё знает. Будут ломать пальцы, чтобы ответил. Потом развяжут и скажут: иди. И ударят в спину. Трёхгранным. Под левую лопатку.
В кабинете стало тихо.
— Откуда вы… — начал Сабуров.
— Вскрытие показало, — сказал я.
Вера встала.
— Чай заварит Ямада, — сказала она. — Сам. Он никому не доверяет заваривать чай, я на это всю жизнь смотрела. Аконит у него будет в бумажке, свёрнутой, как порошок от головной боли. Так носили все его люди. В Маньчжурии мы снимали такие с убитых. Он высыплет её в чайник, когда вода закипит. Не раньше. Аконит не любит кипятка.