Она помолчала.
— Но вы на меня смотрите, как на чужую невесту. Как будто я невеста вашего друга. Которого нет. И вам за него больно.
Я ничего не сказал. Сказать мне было нечего. Она сказала всё сама. Точнее, чем я сказал бы.
— Я не знаю, что с вами было, — сказала Ольга. — Я не прошу. Я сказала, что подожду. Я подожду. Но не у алтаря. У алтаря я хочу стоять с человеком, который смотрит на меня как на свою.
— Сколько? — спросил я. Голос был чужой. Опять третий.
— Пост, — сказала она. — Потом Святки. После Крещения. Если вы тогда сами скажете, что хотите, я выйду. Если не скажете, я пойму.
Она встала. Я встал тоже. Она подошла и вдруг, очень быстро, поцеловала меня. Не в губы. В лоб. Как целуют тех, кого провожают. Как целовала меня её мать в сентябре.
— И ещё, — сказала Ольга у двери. — Евгений Саввич знает. Я ему сказала первому, сегодня днём. Он очень огорчился. Он сказал, что это его вина, что он поторопил вас на Покров. Он сказал, что так даже лучше. Что у вас будет время.
Она ушла. Я слышал, как внизу закрылась дверь. Потом её шаги по снегу. Потом ничего.
Так даже лучше. У вас будет время.
Время у меня было. Не было свадьбы. Значит, не было фляжки за молодых при тридцати свидетелях. Значит, Кречетову нужен был другой способ. И другое место.
Я знал, какое.
Вера пришла через час, через чёрный ход, как в январе. На щеке у неё был тонкий розовый шрам от стекла фонаря, уже подживший. Я сказал ей про Ольгу. Она слушала, сидя на подоконнике, и ничего не ответила. Потом сказала:
— Она умная.
— Да.
— Умнее меня. — Вера смотрела в окно. — Я бы вышла.
Я не стал спрашивать, что она имела в виду. Я начинал понимать, что с Верой нужно не спрашивать, а ждать, пока проявится.
На столе, когда мы обернулись к лампе, лежал свёрток.
Его не было, когда я уходил в штаб. Его не было, когда пришла Ольга. Он появился, пока мы стояли у окна или пока я провожал Ольгу до лестницы. Маленький, аккуратный, в рисовой бумаге, перевязанный красной ниткой, с печатью, которую я знал по квитанции. Круглой, с японским знаком посередине.
«Фудзи».
Вера развернула его кончиками пальцев, как разворачивают пластинку. Внутри была деревянная коробочка. В коробочке лежали четыре тёмных кубика, плотных, блестящих на срезе.
Ёкан.
И карточка. Плотная, белая, с золотым обрезом. Без имени. Без подписи. Два иероглифа, выведенные тушью, тонкой кистью, как на моём портрете.
Вера долго смотрела на карточку. Потом положила её на стол, лицом вверх.
— «Тодай», — сказала она.
Светильник и подставка. Маяк.
Я смотрел на ёкан. Четыре кубика. Ровные, глянцевые, как будто их только что нарезали. Как те, что я видел на дне желудка поручика Лунина в секционной, под электрическим светом, в две тысячи двадцать шестом году.