Я пополз к Шапошникову. Пуля вошла ему в плечо сверху, над ключицей, и вышла сзади, под лопаткой. Он дышал часто, со свистом. Кровь шла изо рта. Немного. Розовая, с пузырями.
Верхушка лёгкого. Пневмоторакс, наверное. Может, и кровь в плевре. В двадцать первом веке — дренаж, рентген, через неделю на выписку. Здесь — до госпиталя полчаса на вёслах, если грести вдвоём.
Я заткнул выходное отверстие ладонью, потом сложенным платком, прижал. Входное зажал пальцами другой руки. Сказал Вере держать. Она держала, одной рукой, а другой вытирала кровь со своей щеки, свою кровь, от стекла.
— Он не должен разговаривать, — сказал я. — Тюрин, греби. Я помогу.
Мы гребли вдвоём. Тюрин и я. Шхуна ушла в темноту, к Босфору, и пропала. Где-то за мысом, через полчаса, когда мы уже подходили к госпитальной пристани, сверкнул прожектор с батареи на Русском острове, прошёлся по воде, никого не нашёл и погас. Тоже, наверное, по уговору.
Шапошников выжил. Доктор Кольцов проколол ему грудь толстой иглой, выпустил из плевры кровь, перевязал рану и три дня не отходил от его койки. Сказал мне утром, что если бы я не зажал обе дырки, он бы утонул в собственной крови ещё в вельботе. Сказал, что не понимает, откуда я знаю такие вещи. Я сказал, что в книжке прочёл. Кольцов попросил книжку. Все её просили.
Сабуров выслушал рапорт молча. Потом сказал:
— Хорошо. Он поверит.
— Человек чуть не умер, — сказал я.
— Поэтому и поверит.
Я посмотрел на него. Он не отвёл глаз.
— Вы думаете, поручик, мне это нравится? — сказал он тихо. — Мне нравится, что пакет ушёл. Мне не нравится, как. На войне это обычно одно и то же.
Ольга Николаевна пришла ко мне пятого ноября, вечером. Одна. Без матери. Это было неприлично, и она это знала. Хозяйка внизу, впустив её, перекрестилась и плотно закрыла за собой дверь на кухню.
Она не сняла шубки. Села на стул у печки, на краешек, как сидят в приёмной у доктора, и положила руки на колени, одна на другую.
— Аркадий Петрович, — сказала она. — Я не выйду за вас послезавтра.
Я молчал.
— Маменька плачет. Папа сердится. Батюшка из Успенского говорит, что так не делают. Я им ничего не объясняла. — Она смотрела на свои руки. — Вам объясню.
Она подняла глаза. Серые, ясные, прямые.
— Вы ко мне добры. Вы очень добры. Вы ко мне так добры, как Аркадий никогда не был. Он меня любил, но не был добр. Он был… правильный. Он целовал мне руку и спрашивал, выспалась ли я. А вы спрашиваете, не холодно ли мне. Вы приносите мне яблоки с рынка. Вы слушаете, когда я играю, и у вас такое лицо, будто вы музыку слышите в первый раз.