Потом мальчишка нырнул в узкий проход между двумя домами и вышел к воде, к пристани, где стояли шампунки. Отдал узел старому корейцу в белой одежде, который сидел на корме одной из лодок и курил длинную трубку. Кореец кивнул, не вынимая трубки изо рта. Мальчишка убежал.
— Ночью, — сказала Вера, когда мы встретились у базара. — Он поплывёт ночью. Днём на шампунке через бухту с узлом заметят. Ночью нет.
— Сегодня?
— Не сегодня. — Она посмотрела на небо, серое, низкое, с которого опять сыпало. — Сегодня луна. Поздняя, старая, но к утру светит. Корейцы ждут темноты. Новолуние послезавтра, в ночь на понедельник. Тогда и пойдёт.
— Откуда ты знаешь, что он будет ждать?
— Оттуда, что я у Ямады все эти годы снимала со стены календарь. Японский, лунный. Ямада ничего важного не делает при луне. Его люди тоже.
— Куда он повезёт?
— Туда, где стоит то, что увезёт пакет из города. Не в город же он его везёт. В город его уже привезли.
Два дня мы смотрели за шампункой. Кореец не уходил от пристани. Днём он перевозил с берега на берег мешки с капустой, бочки, баб с корзинами. Вечером варил на корме рис на жаровне и курил. Спал там же, под циновкой. Узла мы больше не видели. Он был у него где-то под досками, под рисом, под капустой, и кореец сидел на нём, как наседка.
Тюрин сказал, что взять его можно голыми руками, хоть сейчас.
Сабуров выслушал нас и долго молчал.
— Пакет должен уйти, — сказал он наконец. — Это главное. Он должен дойти до Ямады, а от Ямады до Того. Если мы возьмём курьера, всё пропало.
— Тогда зачем за ним идти?
— Затем, поручик, что, если за ним никто не пойдёт, Ямада не поверит. — Сабуров надел пенсне. — Ямада — разведчик. Он знает, что мы не дураки. Если такой пакет уйдёт из крепости легко, он решит, что ему его подсунули. Погоня должна быть. Настоящая. С выстрелами. И она должна провалиться.
— Вы хотите, чтобы мы стреляли и промахивались.
— Я хочу, чтобы вы стреляли и не попадали. Это разные вещи. Промахиваются случайно.
Ночь на двадцать пятое октября была безлунной. Новолуние. Я посмотрел в календарь ещё утром и подумал, что японцы тоже смотрят в календари. Над Золотым Рогом стояла такая темнота, что огни на «России» у стенки казались висящими в пустоте. Ветер стих. Вода была чёрная и гладкая, как лак на негативе.
Нас было четверо в казённом вельботе. Я, Вера, Тюрин и матрос с «Громобоя», здоровый, молчаливый, по фамилии Шапошников, которого Сабуров выпросил у командира крейсера на одну ночь и который грёб так, будто вельбот ничего не весил. Мы стояли без огней у пристани таможни, под стенкой, и ждали.