Ждать я научился за этот год лучше всего остального. В январе я не умел стрелять, в марте не умел спать на морозе в степи, в мае не умел молчать, когда знал, что будет. Теперь умел всё понемногу. Но лучше всего я научился ждать. Вера сидела на носу, с фонарём на коленях, закрытым, и смотрела в темноту. Шапошников сушил вёсла и не шевелился. Тюрин жевал сухарь, медленно, без звука. Вода хлюпала под стенкой. Где-то на «России» били склянки.
Шампунка вышла в первом часу. Без огня. Я услышал её раньше, чем увидел: скрип кормового весла, которым корейцы гребут стоя, как гондольеры. Одно весло, одна лодка, один человек на корме. Она шла через бухту наискосок, к Чуркину, к мысу, где в темноте стояли склады и угольные баржи.
— Пошли, — сказал Тюрин.
Шапошников налёг на вёсла.
Мы шли за ней минут двадцать, на расстоянии, которое Тюрин отмерял на глаз и шёпотом. Кореец не оглядывался. Или оглядывался, но мы этого не видели. У мыса Чуркина шампунка вдруг пропала. Её заслонила чёрная громада, высокая, с мачтами. Шхуна. Без огней. Я слышал, как на ней скрипнул блок и плеснула вода. Что-то передавали с лодки на борт.
— Огонь, — сказал Тюрин. — Пора, ваше благородие. Чтоб видели.
Вера открыла фонарь. Тот самый, с красным стеклом. Красный луч лёг на воду, на борт шхуны, на людей на палубе. Их было трое. Один в европейском пальто, двое в стёганых куртках. Кореец на шампунке уже отвалил и грёб прочь, к берегу.
— Стой! — крикнул Тюрин так, что эхо пошло по бухте. — Именем закона!
На шхуне ударили выстрелы. Пули прошли над головой и шлёпнули в воду за кормой. Я выстрелил из нагана в ответ. Выше мачты. В небо. Как в январе, когда ещё не умел стрелять. Теперь умел. Теперь я стрелял в небо нарочно, и это было труднее.
Шхуна поставила кливер. Её стало сносить ветром, которого не было у нас под берегом, но который был там, у мыса. Она уходила к выходу из бухты, в Босфор Восточный, где на мысах стояли батареи. Батареи молчали. Сабуров предупредил их ещё днём.
Тюрин стрелял из винтовки. Ровно, раз в три секунды. Пули ложились у самого борта, в воду, белыми фонтанчиками. Я видел, как на шхуне пригибались люди. Он стрелял лучше меня. Он не попадал так, что любой поверил бы, что он старается.
А потом с кормы шхуны ударили прицельно.
Шапошников охнул, бросил весло и схватился за плечо. Вельбот развернуло. Ещё одна пуля пробила борт рядом с моим коленом. Ещё одна разбила Верин фонарь. Красное стекло брызнуло ей в лицо, и она закрылась рукой.
Не попадать было наше дело. Их дело было попадать.
— Вера!
— Цела, — сказала она сквозь пальцы. — Стекло. Царапина.